Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева
Я часами следил за движениями гончара. Так хотелось и мне быть таким же умелым.
Плотники избу “в крест” кладут, и у меня руки чешутся. С какой лихостью, бывало, бросят они топор в стенку или играют им промеж пальцев. Недаром говорится: “Топором играючи”»[38].
Взрослея, он все больше тянулся к знаниям, да и других детей их семьи, подрастающих «конят», надо было учить. Потому крестьяне деревни Караковичи решили пригласить учителя, оборудовать школу, под которую выделили пустующую избу. Сообща быстро сколотили стол, лавки – помещение класса было готово.
Сергей Конёнков рассказывал о начале своего учения в местной школе так:
«Учителя нанимали “всем миром”, в складчину. Выбирали подходящую избу, расставляли столы и скамейки – вот и школа. В одной комнате обучались одновременно три класса.
– Буки, аз, буки, аз!
Гам стоял ужасный, а учитель, отставной солдат Егор Андреевич, только и кричал:
– Громче! Громче!
В стене торчала розга – пук березовых прутьев…
Наступал полдень, и Егор Андреевич по своей старой привычке становился во фронт и громко командовал: “Кончать занятия!”
После обеда мы снова собирались в избе и дотемна сидели за бумагой. Во время уроков чистописания было тихо, только слышно, как гусиные перья скрипят.
Чернила делали сами; за кляксу получали линейкой по ладони. Но мы так наловчились слизывать эти кляксы языком, что даже Егор Андреевич не мог их приметить.
Помню, как однажды я обратил внимание, что первая строчка выведенных мною букв была заметно лучше второй строчки. Я об этом рассказал дома дяде Андрею и спросил: “Почему же такая разница?” – и услышал ответ: “По нерадению”.
С тех пор я старался ничего и никогда не делать “по нерадению”»[39].
Учителя в школе Караковичей сменялись почти ежегодно, а потому очевидно, что образование, которое могли получить деревенские дети, было непоследовательным. При этом из учителей как наиболее колоритный персонаж Сергею запомнился именно Егор Андреевич, расстриженный монах почтенных лет. Он был, с определенной точки зрения, яркой личностью, прожил очень нелегкую жизнь: 15 лет служил солдатом, после чего принял постриг в монастыре Рославля, ближайшего города к Караковичам, но был расстрижен из-за своего крутого нрава, никак не соответствовавшего понятиям о христианских кротости и смирении. По этим причинам и началось учительствование отставного солдата-монаха.
Егор Андреевич не был бездарен в этой области: строг на уроках, любил говорить громко, словно отдавал военные команды, так же громко призывал детей читать вслух, отвечать. По-своему наставник привязался к своим ученикам и от души старался научить их всему, что знал сам, даже изготовлению чернил из ольховых шишек и жженых желудей. После окончания занятий, особенно часто в конце учебного года, он с удовольствием играл со своими учениками и даже совместно с ними устраивал подобия театральных представлений. Игры Егор Андреевич нередко придумывал сам, веселые и забавные, и сам участвовал в них с неменьшим увлечением, чем детвора. Одним из таких экспромтов отставного солдата, особенно запомнившимся Сергею, была игра в войну, в которой солдат заменяли снопы. Ребята, повинуясь командам учителя, перемещали их то направо, то налево, и восторгу их не было конца.
Ему удалось обучить местных детей чтению, письму, основам Закона Божьего, что для крестьянской среды второй половины XIX века уже было немало. Далеко не все взрослые жители Караковичей были грамотными, не все стремились к образованию. Даже когда речь зашла о необходимости открыть школу в деревне, некоторые выступали против, говорили, что в крестьянском труде грамота не нужна.
Все же польза уроков Егора Андреевича для детворы стала очевидна. Так прошло, промелькнуло незаметно учебное время от ненастной осени до первых по-настоящему теплых весенних дней. На уроки приходило все меньше ребят: они уже были заняты в полях, помогали родным с посевом. Учитель стал прощаться с детворой, сказав напоследок, что они многому научились, стали грамотными людьми.
«Говорливый человек, со странностями, но очень добрый» – так заключал воспоминания о нем Сергей Тимофеевич многие годы спустя, будучи знаменитым седовласым скульптором, с благодарностью обращаясь в памяти к одному из первых своих учителей[40].
Егор Андреевич, приехав в Караковичи, остановился в доме Конёнковых, да так в их семье и остался надолго. В летнее время помогал и в поле, и с домашним хозяйством, в холодные месяцы учительствовал по соседним селениям.
Образование Сергея и его сверстников в родном селе было продолжено уже благодаря новому учителю. Им стал давний друг Конёнковых, отставной офицер, волостной писарь Владимир Николаевич Голавлев, который и преподавал, и помогал Андрею Терентьевичу справляться с хозяйственными расчетами. Голавлеву сразу удалось найти общий язык со школьниками, ребятам нравилось отгадывать его загадки, учить вместе с ним считалки, скороговорки, слушать интересные рассказы. К тому же новый наставник любил и знал отечественную классическую литературу, а потому в классе читали «Родное слово», «Хрестоматию» Басистого. Более разнообразной, строгой стала учебная программа: утром занимались чтением и арифметикой, после обеда – письмом, а именно переписывали отрывки из книг, а наставник следил, чтобы не делали грубых ошибок, старался привить ученикам каллиграфический почерк. Кроме того, Владимир Николаевич учил крестьянских ребят ценить книги, бережно к ним относиться, самим их переплетать, украшать переплеты картинками. Часто он ставил в пример остальным тех учеников, кто много и хорошо рисовал, и прежде всего Сергея – в этом умении никто из одноклассников с ним не мог сравниться.
Голавлев также поселился у Конёнковых, и у Тимофея Терентьевича с Егором Андреевичем часто возникали споры о методах преподавания, о приоритете тех или иных знаний. Дети слушали их разговоры и споры молча, в дискуссии взрослых им вступать не разрешалось.
В летнюю пору Егор Андреевич работал на пасеке – пчельнике, как говорили на Смоленщине, где справлялся с работой не хуже, чем в деревенской школе, показал себя мастером на все руки. Со слов Конёнкова, частого гостя пчельника, любившего наблюдать как за жизнью пчел, так и за трудом учителя, Глаголь писал:
«И вот на пчельнике все тоже становится необычным и странным, а ветхий пчелинец, которого и пчела
