Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева
Впечатления о далеких днях детства Сергея Тимофеевича хранят для нас два его рисунка, один из которых относится к раннему, другой – к завершающему периоду творчества. «Дом Конёнковых в деревне Караковичи» – самое раннее из его ныне известных произведений, датированное 1892 годом, – исполнено начинающим 18-летним художником, и, напротив, уже в 1950-е годы, на закате жизни, он нарисовал цветными карандашами графическую полихромную композицию «Кони… Конята… Конёнковы…»[28], служащую визуальным напоминанием о поколениях его семьи и этимологии их фамилии. Сергей Тимофеевич, будучи уже известным, умудренным жизненным опытом скульптором, не раз возвращался в памяти к корням своего рода:
«Помню я своего деда, рослого, крупного человека, который прожил более ста лет. В пору моего детства дед уже потерял счет дням… Со слов деда у нас в семье хранилось много рассказов о том, как в 1812 году на нашу древнюю смоленскую землю пришли французы и у нас со двора увели корову.
Помню, как в субботний день зажигали лампады, и старший брат отца, дядя Устин, начинал читать акафист. Лампадки теплятся, а мы молитвы поем»[29]. К детским и отроческим воспоминаниям, к милому его сердцу облику близких людей он обращался и будучи студентом Московского училища живописи, ваяния и зодчества: в 1895 году исполнил графические портреты «Дядя Захар Терентьевич» и «Татьяна Максимовна».
Всегда для него важны были и образы родной реки, о чем скульптор говорил как-то по-особенному, словно рассказывал стародавнее предание:
«Я вырос на Десне и хорошо знаю родную реку, ее заводи, перекаты, прибрежные насыпные курганы, сохранившиеся еще с тех времен, когда здесь проходила водная дорога “из варяг в греки”.
Караковичи раскинулись на высоком берегу реки. Такие же кручи, как в Киеве над Днепром. С высоты виднеется необозримый простор. А в дни половодья это раздолье как океан.
В дни моего детства по обе стороны реки тянулись богатырские, вековые леса. В них водились лисы и медведи.
Я любил смотреть, как из-за Десны над верхушками громадных елей восходит солнце. В прибрежных камнях и зарослях ловил раков. Увязывался со старшими мальчишками в ночное, а днем пас телят»[30].
Впечатления детства, соединенные с фантазиями и вымыслами, с народными сказами и поверьями, спустя десятилетия будто получили новую жизнь, найдя отражение в широко известной и ныне «Лесной серии» Сергея Конёнкова. Первым по хронологии в ней стала скульптура «Лесовик» 1908 года. Создавая образы полуреальных-полусказочных лесных жителей, он работал преимущественно в дереве, возрождая значение этого материала в профессиональной скульптуре. При этом под его рукой сохранялась и фактура дерева, и сам древесный ствол, ибо фигуры только отчасти высвобождались из него. Руки и ноги персонажей часто были едва намечены, часто сжаты вместе, скованны, еще находясь во власти дерева. Так в эпоху Ренессанса могучие образы Микеланджело, столь чтимого Конёнковым скульптора, порой не покидали полностью глыбы мрамора, из которых были изваяны.
Сергей Тимофеевич, несомненно, воспринял уроки великого мастера, но со свойственным именно ему художественным почерком, талантом именно русского скульптора претворил в другом материале, обращаясь к древним духовным и историческим корням национального искусства. На языке скульптуры он напоминал в «Лесной серии» о славянских мифах, древнерусских былинах и легендах, исконных сказах нашего народа, отраженных в фольклоре, как песенном и литературном, так и в изобразительном искусстве.
Вспомним по сей день остающиеся недостаточно изученными образцы русской народной деревянной скульптуры, получившей распространение во времена Древней Руси, а особенно в XVIII–XIX столетиях, прежде всего на Русском Севере и в Пермском крае, известной по всей России. Помимо скульптурных коньков крыш, резьбы охлупней, ставен, балясин, голбецов, были распространены иконографические типы круглой скульптуры – «Спас в тернии» или «Спас Полунощный», «Благовещение», «Святой Николай», реже изображались Параскева Пятница, Иоанн Предтеча, Георгий Победоносец, евангелисты, сюжет «Не рыдай Мене, Мати». Привнесенные характеристики персонажей перерабатывались в народной среде в самобытные по художественному видению образы, как, например, в скульптурах иконографии «Спас в тернии».
Русские крестьяне избирательно воспринимали внешние влияния, дополняли их самобытными чертами. Лики полихромных скульптурных фигур нередко приобретали ярко выраженный национальный, часто крестьянский характер. При письме лично́го[31] и одеяний святых отдельные приемы вторили иконописной манере крестьянской росписи, использовались сходные технико-технологические особенности. В несколько грубоватой скованной трактовке фигур также сказывалось воздействие фольклора.
Сергей с детства знал, как чтили такие образы, считали их намоленными, едва ли не чудотворными. Нередко крестьяне проходили десятки верст, чтобы только поклониться такой скульптуре, стоящей в далекой лесной часовне. В дар приносили вышитые полотенца, зерно и хлеб, кринки с молоком или сметаной и говорили об этом: «Чтоб молитва была услышана». Так соединялись народные верования с православной верой, древние обычаи – с храмовым богослужением.
Под резцом Конёнкова, так же как у народных мастеров, из коряг и пней рождались овеянные его памятью, жизнью леса и древних преданий народной мудрости то ли люди, то ли причудливые существа, небывалые звери и птицы, даже языческие божества, как Стрибог. Множество вариаций они приобрели в творчестве скульптора: «Старичок-полевичок», «Лесовик», «Старенький старичок», «Старичок-кленовичок», «Красавица в кокошнике», «Старик-пасечник», «Лебедь с вытянутой шеей», «Журавль», «Сова-ведьма», «Сирин», «Мы – ельнинские», «Пан, играющий на свирели», «Женская голова» – этюд к «Жар-птице», «Святогор», «Царевна».
Первый биограф скульптора Глаголь писал, как в 1900–1910-е годы Конёнков «увлекается своею давнею мыслею воссоздать наивную мифологию древней Руси и режет из дерева своего “Лесовика”, “Старенького старичка” и, наконец, “Старичка-полевичка”. Если народ при виде того, как дружинники Владимира топили в Днепре древнего Перуна и кричали: “выдыбай Боже”, то пусть же он снова выплывает на Москве-реке у старого Кремля. Вот мысль, которая давно зрела в душе художника, давно была его заветною мечтою и к осуществлению которой он наконец приступил. Само собою разумеется, что материалом для этого нового мира возвращающихся представителей древней славянской мифологии, для этих вековечных обитателей лесных дебрей, не мог служить ни мрамор, ни даже вообще камень. Для Микеланджело в мраморе дремали боги, которых ваятель вызывал к жизни из недр каменной глыбы. Для Конёнкова в стволе каждого векового дерева даже не дремали, а таинственно жили ушедшие туда много веков назад лесные духи: кленовичок, старичок-полевичок или просто старенький старичок, русалочка, страшный до смешного черт Астрахан или сама бабушка ведьма-костяная нога.
С детских лет эта таинственная жизнь леса была для художника еще большей реальностью, чем вся остальная окружавшая его сутолока. Порою базар житейской суеты вытеснял эту жизнь природы из сферы сознательных переживаний художника, целый ряд лет он даже
