Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева
Литературовед Александр Иванович Пузиков[401] вспоминал, как Валерия Дмитриевна Пришвина попросила его поехать с ней в мастерскую и принять работу Сергея Тимофеевича:
«Мне представлялось, что это будет мраморный бюст писателя – мудрого и красивого старца, устремившего свой взор вдаль, в необъятные пространства, в будущее. И вот появился Конёнков. Был он, несмотря на возраст, подвижен и скор. Нас повели в мастерскую, где на одном из рабочих столов стояло нечто, прикрытое холстиной.
– Ну, вот вам и надгробие! – Конёнков сдернул покрывало, и перед нами оказалась птица из раскрашенного белого мрамора, восседающая на каменной глыбе.
Удивленные, мы застыли, не зная, что сказать. Так это было неожиданно. Прошло несколько минут, прежде чем мы смогли постичь замысел художника и выразить свое восхищение.
– Птица Феникс? – спросили мы.
– Нет. Это Птица Сирин из древней русской мифологии – символ счастья!
Так, друг и почитатель Михаила Михайловича, Конёнков своим творением дал высочайшую оценку его вдохновенному писательскому труду».
Можно проследить смысловые параллели в трактовке Сирина Конёнковым и в образах народного искусства, к которым был столь неравнодушен и Михаил Пришвин. Один из вариантов Мирового Древа, связанный с символикой птицы, в том числе Сирина, в народном творчестве – райское древо. Его изображение в росписях может занимать центральное место. Райское древо в фольклорных образах населено птицами, так называемыми кутушками или птицами-павами, что созвучно образу Сирина. Изображения небольших птиц, подобных голубям – кутушек, – в обрамлении растительного орнамента довольно часто присутствует в народном искусстве. Подобие райского древа, увенчанного изображением птицы Сирин, присутствовало в заставках-рамках поморского орнамента.
Птица Сирин, по традиции обитающая в верхней части древа, стала частым сюжетом в произведениях народного искусства как иносказательное воплощение вечной духовной жизни, связи небесного и земного миров, что также объясняет выбор такого символа Конёнковым для надгробного памятника.
В убранстве русских изб изображение райских птиц не было редкостью. Птица Сирин, поющая песню радости, стала одним из художественных выражений веры народа, в которой сказались и православное, и языческое влияние. Центр композиции в народной вышивке может занимать райское древо-куст – стилизованное Мировое Древо, а рядом с ним Алконосты и Сирины, фигурки людей и зооморфные существа – полугрифоны-полузмеи, символы трех структур мира: небесной, земной и подземной, отражающие древние космогонические представления. На примерах трактовок Сирина и Мирового Древа в народном искусстве становится очевидно, что многие сюжеты, мотивы в росписи, вышивке, литье, основанные на синтезе традиций различных культур, приобретали национальное звучание, нередко частично утрачивая прежнюю символику, сохраняли внешнюю форму и получали новое религиозно-философское содержание, к чему и в своих религиозно-философских изысканиях, и в творчестве обращался Конёнков.
В этот период для Сергея Тимофеевича оставалась по-прежнему важной его работа в сфере декоративно-прикладного искусства, в первую очередь в мебели. Это искусство им было воспринято скорее не как «архитектура малых форм», а как особый вид скульптуры, соединенный с зодчеством, живописью, едва ли не с ювелирной работой в отношении трактовки деталей. Такая тонкая детализация всегда была для него важна, она, по мысли ваятеля, придавала произведениям эстетическую и смысловую завершенность. Эти детали были нужны, даже если зритель их не видел. Малоизвестно, что он выполнял росписи по мебели. Например, расписал бар фигурами танцующих крестьянок в манере, близкой иконописанию[402]. Древнерусской живописью скульптор также серьезно интересовался, изучал ее стилистику, технико-технологическую специфику. Расписная мебель стала еще одним своеобразным и весьма неожиданным в творчестве скульптора обращением к русской старине, как и его «сказочная мебель», над которой он продолжал работать. Вновь на спинках его стульев и скамеек, на подлокотниках создаваемых им причудливых кресел из пней, коряг, бревен словно сами собой появлялись полусказочные-полуфантастические существа. Такая мебель была очень популярна. Известно, что по эскизам Сергея Тимофеевича над подобными образами работали и другие скульпторы, отчасти повторяя, отчасти по-своему интерпретируя его трактовки[403]. В этот период он занимался и графикой, используя достаточно необычную технику рисунка на фанере, Этот материал привлекал его интересной фактурой и цветом. Он создавал линейные рисунки множеством переплетающихся линий, которые позволяли видеть и цвет, и фактуру фанеры.
Наступил 1964 год, особенно богатый событиями – год юбилея Сергея Тимофеевича Конёнкова, его девяностолетия. Седовласый скульптор принимал поздравления от вице-президента АХ СССР В. С. Кеменова, был удостоен звания Героя Социалистического Труда, почетного гражданина Смоленска. В близком дружеском кругу на праздновании юбилея присутствовали выдающийся оперный певец Иван Семеноич Козловский и замечательный гитарист, композитор и педагог Александр Михайлович Иванов-Крамской.
Однако Сергей Тимофеевич не собирался ни предаваться отдыху, ни почивать на лаврах, а продолжал все так же самозабвенно работать, что было ему свойственно едва ли не с отроческих лет. Он реставрировал свое произведение молодых лет – мемориальную доску «Павшим в борьбе за мир и братство народов», исполнил скульптурные композиции «Ваятель (Автопортрет)», «Портрет Василия Ивановича Сурикова», «Эскиз к проекту памятника В. И. Ленину – Самсон». В трудах и заботах встретивший свой юбилей скульптор так описывал важнейшие в его творческой биографии события 1964 года:
«В канун его [юбилея], июньской солнечной порой, «вновь я посетил» родные Караковичи, красавицу Десну, где увиделся с земляками, где все рождало в душе воспоминания, волнующие до слез. В Рославле, Екимовичах и Конятах меня встречали хлебом-солью.
В Коняты я привез семь своих скульптур и поселил их в деревенской школе. Население ее сразу возросло в числе на семь душ.
Как всегда, из поездки привез новые замыслы. В Смоленске мне предложили заняться памятником Федору Савельевичу Коню. Тому Коню, что был городовым мастером Ивана Грозного и Бориса Годунова и поставил на Москве Белый город и башни Симонова монастыря, воздвиг Троицкий собор в Вязьме и ансамбль в Боровске, построил Смоленскую городовую крепость – «ожерелье всея России» и увенчал свой путь гения-зодчего
