Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин
Ближайшие сотрудники газеты более или менее сочувствовали нам. Некоторые из них были как бы предрасположены к нашим идеям самой природой. <…>
Но больше всего мы были желанными гостями для газеты потому, что Ядринцев и я, так же, как и редакция «Камско-Волжской газеты», были совершенно одинаково воодушевлены интересами развития провинциальной печати. Все мы одинаково смущались ее плохим состоянием, горячо желали изменения дурных условий, при которых она жила, и готовы были отдать на ее пользу все свои силы.
Лаврский придумал выслать Ядринцеву в Шенкурск все экземпляры провинциальных газет, получившихся в обмен и накопившихся в редакции за два года, чтобы он мог сделать очерк провинциальной печати. <…>
[Шашков] написал статью о провинциальной печати в журнале Благосветлова, а Ядринцев дал в «Камско-Волжскую газету» ряд фельетонов под общим названием: «Провинциальные красоты»; название дано Ядринцевым, конечно, в подражание «Полемическим красотам» Чернышевского. Оба автора с ожесточением напали на отрицательную сторону провинциальной печати.
Действительно, в то время эта печать производила удручающее впечатление. Это было нечто до крайности смешное, несерьезное. Ни одно издание нельзя было отметить, как солидный, голос, представительствующий за местные нужды. Только одесские газеты отличались солидностью, но они издавались в общерусском либеральном шаблоне. Ни одну, даже включая и одесскую прессу, ни одну газету нельзя было назвать представителем того края, в центре которого она издается, ходатаем за его нужды. Ни из одной из них нельзя было вычитать, какие думы теснят головы местного населения, да и есть ли эти думы. Эта пресса представлялась предприятием каких-то личных интересов издателя: или чтобы рекламировать какое-нибудь коммерческое дело, или чтобы доехать язвительными фельетонами каких-нибудь своих личных врагов.
Шенкурские изгнанники не совсем сходно отнеслись к общественному явлению, о котором трактовали. Шашков набросал картину безотрадного положения провинциальной печати, разнес ее на все корки и в этом осмеянии считал свою задачу выполненной; Ядринцев отнесся несколько иначе. Он не скрыл от читателя, что он опечален таким положением дел, и хотя он тоже старался бичевать провинциальных издателей, но тем не менее было видно, что интересы этой печати ему были дороги. В его статье были слышны, сквозь зримый смех, незримые слезы. Он желал бы, чтобы провинциальная пресса попала в другие, более серьезные руки; он признавал великую важность провинциальной печати для развития гражданственности в России.
Так как статья Шашкова появилась в столичном журнале, то, вероятно, она получила более широкое распространение в русском обществе, чем ядринцевские «Провинциальные красоты». Статьи Ядринцева и Шашкова впервые обратили внимание русского общества на провинциальную прессу. <…>
«Камско-Волжская газета» издавалась всего два года и несколько дней. <…>
Венчание
Наше личное положение стало складываться к лучшему. Граф Соллогуб выхлопотал Ядринцеву свободу, и он переехал в Петербург.
В это время в Петербурге жила приятельница Лаврского Аделаида Федоровна Баркова, только что кончившая куре нижегородской женской гимназии, сверстница младшей сестры Лаврского. Она была в переписке с Лаврским, и Лаврский очень рассчитывал на ее сотрудничество в «Камско-Волжской газете»; она знала языки французский, немецкий и английский, и редакция рассчитывала, что Баркова будет знакомить читателей газеты с иностранной жизнью. Я написал Ядринцеву, чтобы он постарался познакомиться с интересной будущей сотрудницей. Знакомство это состоялось и вскоре я начал получать от своего друга пламенные письма, в которых он описывал, как они, увлекаемые мечтами о будущем расцвете казанской газеты, бегают по делам ее по улицам столицы. Недолго спустя получил от Ядринцева известие, что участь их решилась: они повенчались.
Лаврский хлопотал о своем переводе из сурового Никольска в другой город, с более теплым климатом, и его перевели в Самару.
Я и Лутохин остались в Никольске только вдвоем.
Изменилась и моя судьба. Еще до отъезда Лаврского к нему в Никольск приехала из Нижнего Новгорода его мать со своей старшей дочерью и остановились в его квартире. На другой же день я познакомился с его гостями.
Сестра Лаврского, Александра Викторовна, служила классной дамой в нижегородском женском епархиальном училище. Они прожили в Никольске неделю. Я почти каждый день бывал у них. Иногда мы уходили все вчетвером за город – пошляться в лесу, примыкающем к городу. Здесь природа так вплотную примыкает к городу, что жить в нем все равно что жить в лесу. Не выходя из него, можно увидеть и белку, и бурундука; на окраине города мелкой дробью барабанит своим клювом по дереву дятел, а в тихую ночь до города доносятся отдаленные звуки лелека.
Нижегородская гостья была в восхищении от этой близости к природе и завидовала мне; я был узник, заточенный в границе города Никольска, но она, по ее словам, была в горших узах: в стенах своего епархиального училища. Ей так понравился воздух Никольска, что однажды она мне сказала, что хотела бы тут остаться навсегда.
Очевидно, в девице зародилось сильное сожаление к полному сил [узнику], жаждущему света и замурованному в уездном городишке. Должно быть, на эту тему впоследствии, когда обе девицы стали нашими женами, у них был разговор, и Аделаида Федоровна Ядринцева говорила, что она никому не советует выходить замуж из сожаления.
Несмотря на такие душевные разоблачения, мы расстались, не решившись предложить друг другу завести переписку. Но мне пришлось писать ей в Нижний.
Я задумал вести метеорологические наблюдения, добыл из Петербурга инструменты и строил будку. Дело оставалось за часами: у меня не было часов. Я спросил у Лаврского – могу ли я затруднить его сестру просьбой купить часы в Нижнем и выслать в Никольск. Он сказал, что она сделает это с удовольствием. И вот у меня завязалась переписка с Нижним Новгородом.
Я получил часы и стал вести метеорологический дневник. Ведение такого дневника очень здорово на меня подействовало: оно требует аккуратности и регулярности в распоряжении своим временем. Вы должны в 7 часов утра непременно стоять на ступеньке лестницы, ведущей к инструментам; потом, перед наступлением полдня, вы не должны никуда уходить из своего дома, потому что в час пополудни вы опять должны быть у своей будки, и, наконец, в 9 часов вечера третий раз вы должны аккуратно взбираться к своим инструментам. Пусть вас окружают в это время соблазны – вы поехали в гости: белые жакеты, музыка, воодушевленные лица; живые разговоры; недоговоренные, но многозначительные и интригующие фразы. Вам хочется не уходить отсюда до конца пира, но
