Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

голос долга протестует против вашего эгоизма и заставляет вас спешить на высокие ступени науки, т. е. на ступени метеорологической будки. Метеорологический дневник замечательно дисциплинирует дух, да и физический организм. Меня всегда удивляло явление, которое я считаю последствием метеорологических наблюдений: я получил под их влиянием способность, заказав себе с вечера встать во столько-то часов утром, всегда вставать в назначенное время. Укладываясь спать, я настойчиво внушал себе приказание встать в определенный час и спокойно засыпал, и уже бессознательное «я» как будто брало себе заботу об остальном – оно отмеривало ночную дозу моего сна и вовремя его прекращало.

В это время передо мной открылись два неба: одно я наблюдал над своей будкой. Если мы не имеем повода наблюдать небо три раза в день, как это принужден делать метеоролог, мы очень много пропускаем интересных картин, иногда очень красивых. <…>

Другое небо я наблюдал в собственной душе. Переписка моя с Нижним Новгородом не остановилась тотчас после покупки часов. Постепенно она из деловой переписки превратилась в интимную и закончилась тем, что я ступил «на коварную наклонную плоскость». Это выражение А. В. Лаврская вычитала в каком-то английском романе и очень часто его употребляла.

Переписка наша, главным образом, происходила уже тогда, когда Лаврский уехал из Никольска, и только орнаменты в квартире мещанки Зайцевой оставались печальным воспоминанием об ее жильце. Все свои письма я обязан был передавать не на почту, а в руки исправника, и при том – незапечатанными, так что все развитие моего чувства, от начала до конца, происходило на глазах исправника, а он имел удовольствие еженедельно читать мой роман.

Я чувствовал себя в положении первобытного жителя островов Фиджи или острова Таити, о которых путешественники рассказывают, что у них перипетии любовных романов происходят публично, на открытом воздухе, перед троном, на котором сидит царица островов. Исправник все знал: все мои переговоры с матерью моей невесты, знал о дне, когда она должна со своими дочерями приехать в Никольск, в чьем доме я им приготовил квартиру; он знал также, что мы собираемся венчальный обряд устроить секретно, и говорил: «Может быть, это и удастся, и никто в церковь не попадет, но я-то все-таки узнаю и приветствовать буду». Несмотря, однако, на бдительность и всеведение полиции, на нашем обряде, кроме неизбежных лиц, никого не былo[196].

«Николаю Михайловичу Ядринцеву,

22 февраля 1874 года, Никольск.

Сегодня, 22 февраля, я положил на почту письмо графу Шувалову. Прошу представить прошение мое на высочайшее имя и ходатайствовать перед государем о помиловании. Все почти дословно списано с образчика, данного Вами в Вашем письме. Прошение государю тут же. При этом прошение губернатору, чтобы он все это отправил по назначению. О подведении меня под манифест я губернатора не прошу по совету здешнего исправника. Последний заметил мне, мы Вас и так представляем в числе других 6 лиц. Действительно, я сам видел это представление, где в списке найденных подлежащими манифесту я стою первым с отметкой в хорошем поведении».

Н.Г. Потанин, 1860-е гг.

А.В. Потанина, 1870-е гг.

Город Кяхта на границе с Монголией, откуда начиналась последняя экспедиция Потаниных, конец XIX в. Здесь находится могила Александры Викторовны Потаниной.

Николай Потанин, 1857–1860 гг. Рисунок Чокана Валиханова.

Чокан Валиханов, 1860-е гг.

Омский кадетский корпус, конец XIX в.

Н.М. Ядринцев,1880-е гг.

П.П. Семенов-Тян-Шанский, 1870-е гг.

Монастырь Гумбум, 1884–1886 гг.

Киргиз с охотничьим соколом, 1884–1886 гг.

Примеры убранства тангуток. Северный Тибет. Рисунки А.В. Потаниной. 1884–1886 гг. или 1893 г.

Монголки в Урге (Улан-Батор), 1886 г.

Примеры убранства тангуток. Северный Тибет. Рисунок А.В. Потаниной. 1884–1886 гг. или 1893 г.

Синский амбань Линь, 1884–1886 гг.

Монгол Сантан-джимба, 1884–1886 гг.

Пещерная гостиница в толще лёсса, 1884–1886 гг.

Ручные молитвенные мельницы, 1884–1886 гг.

Кумирия У-та-сы, 1884–1886 гг.

Сибирские публицисты, слева направо: М.Я. Писарев, Н.М. Ядринцев, Г.Н. Потанин, М.В. Загоскин и А.П. Нестеров. Начало 1890-х гг.

Г.Н. Потанин, 1910 г.

Глава 10

Свобода. «Разрешение проживать в Петербурге»

«Он мне дал письма в канцелярию министра внутренних дел, а на другой день я получил от петербургской полиции разрешение проживать в Петербурге».

Ходатайство

Женившись, мы остались жить в доме Елизаветы Григорьевны. Мы дожили эту зиму, а весной вышел манифест, по которому я получил право выезда из места ссылки во все города Российской империи, за исключением столиц.

Мы простились с Никольском и проселочной дорогой, вдоль реки Унжи, выехали в Нижний, где постоянно жила матушка Лаврских.

Здесь вскоре я получил от Ядринцева письмо. Он извещал меня о помещенном в газетах известии, что по особому ходатайству шефа жандармов, графа Шувалова, я получил полное прощение, которое снимало с меня и последнее ограничение моей свободы, и я теперь имею право приехать в столицу. Конечно, нет никакого сомнения, что это ходатайство графа Шувалова было возбуждено по просьбе П. П. Семенова-Тян-Шанского.

На меня и теперь производит сильное впечатление эта память обо мне П. П. Семенова. В круговороте государственной, общественной и научной деятельности он не забыл молодого человека, который еще не ознаменовал свое вступление в ряды путешественников никаким солидным трудом, реноме которого пока покоилось только на одних надеждах. Шесть лет я был за бортом русской жизни, и в течение всего этого времени он не забывал обо мне и все выжидал благоприятного случая, чтобы завести разговор о моей судьбе с графом Шуваловым.

Ядринцев советовал мне теперь же ехать в Петербург; он уверял меня, что если я начну хлопоты о разрешении приехать мне в столицу, а сам буду оставаться в Нижнем, то это выйдет длинная история. Если же я