Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

К такому литературному поприщу склонялись и желания самого Лаврского. Но деятельность его в этом направлении не получила последовательного развития. Будущий историк казанского края раскроет впоследствии, какие тому были причины: внешние, независимые от самого писателя, или, может быть, они скрывались в его собственном темпераменте.

Лаврский был казанский партикулярист; он привык к Казани, сросся с ней всеми своими фибрами. Всю свою жизнь провел он в этом городе, редко из него выезжая; а если когда и выезжал в Москву или Петербург в интересах лиц, судебные дела которых он вел, то в этих шумных городах начинал тосковать с первого же дня приезда, начинал стремиться домой, в родной город, и уезжал из столицы, не доживши несколько дней до срока выезда, назначенного, конечно, чересчур в обрез. Разумеется, этот партикуляризм делал Лаврского благосклонным к нашему вступлению в сотрудники «Камско-Волжской газеты».

Наступившее лето мы прожили тесным кружком: Лаврский, Лутохин и я. Иногда устраивали прогулки за город, а однажды провели всю ночь в лесу. Вышли из города с вечера, с мешками провизии и самоваром за плечами, переправились через реку Юг и вошли в густой, хвойный лес, который растет против города на другом берегу реки. Днем в этом лесу часто раздавался голос желтой птички – иволги, а вечером можно было слышать, как лепечет «лелек» (козодой). <…>

Мы выбрали сухое местечко, поставили самовар и устроили себе трапезу. Всю ночь мы просидели у костра; утром прослушали концерт разных птиц, пробуждающихся одни за другими, еще раз; заставили зашуметь самовар и вернулись в город.

Лаврский поощрял меня описать эту ночную прогулку, но я не оказался на высоте задачи: для этого недоставало общего тона с птицами, которые участвовали в утреннем концерте. Это мог бы сделать только охотник или орнитолог, т. е. человек, который, увы, множество их перестрелял.

«Камско-Волжская газета», в которой сотрудничал Лаврский, им же была основана при содействии своих друзей, не более как за два года до его ссылки. <…> Для газеты был значительный удар – ссылка Лаврского, да и сам он был удручен. В Никольске он продолжал жить интересами газеты. Он предложил мне принять участие в ней, обещая свободу от всяких редакторских стеснений. Я с радостью принял предложение и в свою очередь пригласил участвовать со мной вместе Ядринцева, который тогда жил в ссылке, в городе Шенкурске, Архангельской губернии.

В это, время уже возобновилась моя переписка с Ядринцевым. Зарок, данный мной, не писать писем друзьям из Свеаборга, я свято выполнил: в течение всех трех свеаборгских лет я не жил жизнью общей со своими друзьями. <…>

«Камско-Волжская газета»

Знакомство с Лаврским было новой, эрой в моей жизни. Ядринцев и я усердно начали писать в «Камско-Волжскую газету». Так как редакция действительно нас нисколько не стесняла, то мы оба писали в нее с таким жаром, как будто это была та самая газета, которую мы мечтали когда-нибудь основать в одном из сибирских умственных центров. <…>

Лаврский сказал нам, что мы можем не стесняться местом в «Камско-Волжской газете»: он не боялся, что мы завалим газету сибирскими материалами; это, – думал он, – не повредит газете; у газеты есть подписчики в Сибири, число их увеличится, если в ней станут появляться сибирские статьи, а приобретение лишних подписчиков на востоке для газеты очень желательно.

Ядринцев в это время жил в Шенкурске. Мы, товарищи по делу, были разосланы так: Ядринцев, Шашков и Ушapoв поселены были в Шенкурске; как они все трое жили в одной камере омской тюрьмы, так и в ссылке очутились в одном городе. Ф. И. Усов был сослан в Каргополь Олонецкой губернии, а Н. С. Щукин в Мезень Архангельской губернии.

В Шенкурске в одно время с Ядринцевым ссылку отбывали Стронин[192], автор книги «Политика как нayкa», которая в свое время произвела впечатление на русское общество <…>

Кроме того, здесь находились в ссылке Соколов[193] <…> и социалист Маликов[194]. Последний был убежден, что социальный переворот очень возможен для настоящего общества, что для этого очень немного нужно, а именно: чтобы люди перестали так недоверчиво смотреть друг на друга; чтобы человек не боялся, попав в безвременье, очутиться в кругу одних эгоистических соседей, которые будут равнодушно смотреть, как он будет чахнуть и умирать. Когда ему говорили, что это-то и трудно, чтобы уничтожить в людях недоверие к своим ближним, на это он горячо возражал, и с такой силой убеждения, что перед ним умолкал лучший диалектик в шенкурской семье – Шашков. В нашей среде никто не мог устоять против беспощадной логики Шашкова; он всякого из нас заставлял молчать; и между тем, несмотря на то, что при первом взгляде идеи Маликова всякому казались фантастическими, детски-наивными, когда начинал Маликов доказывать верность своих идей, все прекращали спор с ним, и сам Шашков нередко пасовал. Подобно Руссо, Маликов обладал способностью так очаровывать аудиторию своей несокрушимой верой в правоту своих мыслей, что она, не соглашаясь с его окончательными выводами, восторженно рукоплескала, каждому его слову.

Ядринцев проводил ссылку в интересном, просвещенном обществе. Эта обстановка поддерживала в нем бодрость и охоту к литературной работе. Он за это время использовал свои наблюдения в омском остроге, и в журнале, который редактировал Благосветлов, напечатал ряд статей о жизни в стенах острога. Эти статьи были замечены графом Соллогубом[195], которому было поручено составить проект улучшения тюремной системы в империи. Соллогуб вздумал воспользоваться способностями и знанием Ядринцева и начал хлопотать о прощении его, с намерением потом сделать его своим секретарем и помощником по тюремной реформе.

В то время, как Ядринцев жил, озаренный надеждами на свободу, к нему пришло мое приглашение сотрудничать в «Камско-Волжской газете».

Мы оба так много в ней писали и с таким увлечением, что можно теперь сказать: родоначальником сибирской областнической печати была – «Камско-Волжская газета».

Я выше уже сказал, что мы писали в ней, забывая, что она издается в Казани, а не где-нибудь в Иркутске или Томске, издается для Поволжья и Прикамья, а не для населения Сибири; мы писали так, как будто видели перед собой сибирскую аудиторию, позволяя себе интимное обращение к сибирскому читателю. Мы позволяли себе вольничать и еще более: мы иногда входили в роль местного, казанского публициста, воображая себя приволжскими уроженцами и обращаясь к казанцам, как к своим землякам. Мы употребляли фразы: «Наше Поволжье», «Мы – поволжане», вроде того, как мы писали сибирскому читателю: «Наша Сибирь»,