Воспоминания. Путь и судьба - Григорий Николаевич Потанин

Я очутился на шее Лутохина, без всякой надежды на изменение положения.

Однокашник

На этот раз совершенно неожиданно меня выручил мой старый друг – казачий полковник Андрей Павлович Нестеров, который проезжал из Петрограда на Амур к месту своего служения. <…> Он очень любил меня и был необыкновенно предан мне и, возвращаясь в Сибирь, не поехал обычным путем, через Казань, а свернул на Вологду. Он не испугался мытарств, с которым сопряжен проезд по проселочным дорогам: он решился вытерпеть их, лишь бы увидеться со своим другом. Приезд его был для меня совершенно неожиданным. <…> Он всегда заботливо относился к моим нуждам, всегда мне оказывал услуги, и на этот раз он привез мне набранного в столице у друзей платья и белья и, кроме того, свыше ста рублей денег. Я мог надеть приличный пиджак, сорочку с накрахмаленным воротничком, галстук, так что мне не стыдно было войти в барский дом. Затем он объехал с визитом всех более видных чиновников в городе, пропагандировал меня, рекомендовал меня вниманию помощника исправника, и, когда последний пригласил его на карточный вечер, Нестеров испросил у него разрешения прийти вместе со мной, так что я очутился, наконец, в среде тотемской интеллигенции.

В числе приглашенных были и учителя только что открытой в Тотьме учительской семинарии. Нестеров наладил мои дела, одел меня в приличное платье, распропагандировал для меня знакомство в местном педагогическом мире, – словом, поставил на рельсы.

Вдруг он узнает, что мне придется вновь вернуться в Никольск. Оказалось, что администрация, хлопотавшая создать экономию в расходах на надзор за политическими, остроумно придумала сосредоточить их в двух пунктах, и когда мера эта уже была исполнена и мы, политические русского племени, уже сошлись в Тотьму, местный администратор ударил себя ладонью по лбу и сказала «Ах, я, телятина!» Он опустил из виду, что в Тотьме предназначено было открыть учительскую семинарию, а он сюда со всей губернии половину свез политических ссыльных, которые будут развращать учащуюся молодежь.

И вот меня и Лутохина, а также и двух крестьян, протестовавших против уставных грамот, было решено отправить в Никольск.

Так пропали даром хлопоты Нестерова о введении меня в тотемское общество.

Служба обязывала Нестерова поторопиться с отъездом в Сибирь. Он выехал в Никольск ранее меня. Уезжая из Тотьмы, он устроил мне возможность проехать до Никольска в санях. В Никольске он также сделал все, что мог, для улучшения моего положения, сделал визит к исправнику и лесничему и поблагодарил их за благожелательное отношение ко мне. В Никольске я нашел письмо от Нестерова, в котором он мне советовал сделать визит лесничему.

Константин Лаврский

Я вновь поселился у Елизаветы Григорьевны, у беленькой, тщедушной женщины.

За лето, которое я провел в Тотьме, Демиденков на своем дворе выстроил маленькую избу; в ней поселился Лутохин со своей молодой женой, которую привез из Тотьмы.

В один из ближайших дней после приезда я отправился к лесничему. Он очень любезно меня принял и сообщил мне, что в Никольск еще сослан один молодой человек из Казани – Константин Викторович Лаврский, бывший студент казанского университета. Лаврский пришел в Никольск, как я, и не задумался сделать визит лесничему – самому интеллигентному человеку в городе. Очевидно, он понравился лесничему, и последний проникся к нему большим сожалением. Он стал меня упрашивать, чтобы я непременно познакомился с Лаврским, потому что он умирает здесь с тоски, чувствуя себя одиноким. Теперь к нему приехали навестить его дамы из Казани, но через неделю они уедут, и он опять очутится в одиночестве. Лесничий сильно упрашивал меня войти в бедственное положение изгнанника. Я обещал и на другой же день пошел знакомиться.

Лаврский занимал две комнаты у мещанской вдовы Зайцевой. Чтобы бедная Никольская обстановка не произвела дурного впечатления на казанских гостей, Лаврский разукрасил свою квартиру орнаментами своего собственного изделия: к карнизам окон и дверей он подвесил кружева, вырезанные ножницами из бумаги; по верхним краям стен и по подолу их – пустил бордюры из березы; той же березой одел косяки дверей и окон; на дверях и простенках прикрепил картоны, на которых углем набросал где пейзаж, где портрет какого-нибудь знаменитого литератора.

Здесь ко мне вышли две дамы – m-lles Дубровины. Одна из их сестер была замужем за братом К. В. Лаврского, – о. Валерианом, – который служил священником в Варшаве при квартире наместника. <…> Старший сын священника, Валериан, учился сначала в нижегородской духовной семинарии и кончил курс казанской духовной академии. Его семинарские годы совпали с тем временем, когда там учился будущий критик Добролюбов, который в своих автобиографических заметках говорит, какое имел влияние на него кантонист-однокашник. <…> Сестры Дубровины содержали в Казани девичий пансион; Лаврский, дававший уроки в пансионе, имел у Дубровиных квартиру и стол. Теперь m-lles Дубровины приехали навестить своего родственника.

Разумеется, они встретили меня очень радушно: они уже получили лестную рекомендацию обо мне от лесничего. А на меня это свидание пахнуло новой жизнью. Это был как бы крошечный отрывок, вставленный в захолустную, мещанскую жизнь города Никольска и выхваченный из какого-то содержательного и благоуханного мира. Это был отрывок не только столичной, но даже, скорее, заграничной жизни, потому что сестры Дубровины воспитывались на немецкой культуре.

Хотя они носили русскую фамилию и отец их занимал ультрарусскую должность, – он был жандармским офицером, – но смолоду попал на службу в Ригу, там женился на немке, там родились все его дочери, там же и выросли. На свою родину, в Казань, он выехал только тогда, когда вышел в отставку. Они все говорили по-французски и по-немецки, – последний был для них языком колыбельным, а младшая сестра говорила и по-английски. Очутившись в этом обществе, я почувствовал, как будто я попал не в гостиную Петербурга, а в какой-то уголок Германии. Контраст между квартирой Лаврского и никольской средой был громадный, и его очень мало смягчали орнаменты, которыми Лаврский украсил свою квартиру. <…>

К. В. Лаврский получил первоначальное образование в нижегородской гимназии, где учился также и его друг Гациский[191]. По окончании гимназии он поступил в казанский университет. Он хорошо владел литературным пером; как и все другие члены его семьи, он был истинно религиозный человек; высокое понимание обязанностей человека перед богом и людьми и строгое согласование со словами своего поведения давали ему право на пост выдающегося общественного деятеля. Такой человек очень годился