Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина
В одном из писем Антона Павловича есть длинный отзыв об этом рассказе, где он хвалит и ругает брата: «Твой последний рассказ „На маяке” прекрасен и чуден. Вероятно, ты украл его у какого-нибудь великого писателя. Я сам прочел, потом велел Мишке читать его вслух, потом дал читать Марье, и во все разы убедился, что этим маяком ты превзошел самого себя. Ослепительная искра во мраке невежества! Умное слово за 30 глупых лет! Я в восторге… Татарин великолепен, папенька хорош, почтмейстер виден из трех строк, тема слишком симпатична, форма не твоя, а чья-то новая и хорошая. Начало не было бы шаблонно, если бы было вставлено куда-нибудь в середину рассказа и раздроблено; Оля также никуда не годится, как и все твои женщины. Ты положительно не знаешь женщин! Нельзя же, душа моя, вечно вертеться около одного женского типа! Где ты и когда (я не говорю про твое гимназичество) видел таких Оль? И не умнее ли, не талантливее поставить рядом с такими чудными рожами, как татарин и папенька, женщину симпатичную, живую (а не куклу), существующую? Твоя Оля — это оскорбление для такой гранд-картины, как маяк. Не говоря уж о том, что она кукла, она неясна, мутна и среди остальных персонажей производит такое же впечатление, как мокрые, мутные сапоги среди ярко вычищенных сапог. Побойся бога, ни в одном из твоих рассказов нет женщины-человека, а все какие-то прыгающие бланманже, говорящие языком избалованных водевильных инженю. Я думаю, что маяк поднял тебя в глазах нововременцев на три сажня. Жалею, что тебе не посоветовали подписать под ним полное имя. Ради бога, продолжай в том же духе. Отделывай и не выпускай в печать („Новое время"), прежде чем не увидишь, что твои люди живые и что ты не лжешь против действительности… „Маяк” спрячь. Если напишешь еще с десяток подобных рассказов, то можно будет издать сборник».
Во имя любви к детям доктор Ковров, герой рассказа «Цепи», остается с нелюбимой женой и отказывается от женщины, которую любил когда-то и любит сейчас.
И наконец, во имя родительской любви «старый пират» и контрабандист Махмудка, герой рассказа «Старый Махмудка», перехитрил таможенную службу, оставив офицеров с носом. И обманутому им капитану остается только проклинать судьбу: «Войдя, он потребовал себе графинчик водки, но не проглотил из него ни одной капли. Прямо перед ним во втором отделении духана, за столиком, старый Махмудка гладил по голове и ласкал двух молодых контрабандистов, смотревших, в свою очередь, на старика с удивительной любовью. Лица их были бледны, но горели отвагой. Они показывали ему жестами, как они плыли, как боролись с волнами… Махмудка умилялся и плакал…
<..> Капитан понял все, и сцена, которую он видел перед собой, так ошеломила его, что он ударил кулаком по столу и закричал со злобою:
— Живы-таки, проклятые! Не утонули, черти. Даже и буря их не берет?! Какого же я дурака сломал?! Ведь это я их спас, а они мою конфискацию потопили!!!»
* * *
А в рассказе «Ночной трезвон» общая тревога хотя бы на короткое время сплачивает людей, делая их одной семьей. «Ночной трезвон» — это классический «рождественский рассказ» — особый жанр, популярность которому составили газеты и журналы конца XIX — начала XX века. Началось все с Диккенса, с его «Рождественской песни в прозе», опубликованной в 1843 году, и с тех пор редакторы газет и журналов на каждое Рождество или на Святки хотели порадовать своих читателей трогательной историей со счастливым концом. Классические русские рождественские рассказы — «Ночь перед Рождеством» Гоголя, «Мальчик у Христа на елке» Достоевского, «Жемчужное ожерелье» Лескова. Лесков, в частности, сравнивает «святочные» рассказы Диккенса с его обычными рассказами. Он замечает, что Диккенс «видел и наблюдал много, и фабулы его рассказов не страдают скудостию содержания. Исключение составляют разве только одни его святочные рассказы. И они, конечно, прекрасны, но в них есть однообразие; однако в этом винить автора нельзя, потому что это такой род литературы, в котором писатель чувствует себя невольником слишком тесной и правильно ограниченной формы. От святочного рассказа непременно требуется, чтобы он был приурочен к событиям святочного вечера — от Рождества до Крещенья, чтобы он был сколько-нибудь фантастичен, имел какую-нибудь мораль, хоть вроде опровержения вредного предрассудка, и, наконец, чтобы он оканчивался непременно весело. В жизни таких событий бывает немного, и потому автор неволит себя выдумывать и сочинять фабулу, подходящую к программе. А через это в святочных рассказах и замечается большая деланность и однообразие».
Александр Чехов не отступает от канонов, но рассказ замечателен тем, что его действие происходит на Черном море, в обстановке, хорошо знакомой автору, в занесенном до крыш снегом приморском городке, жители которого с тревогой ждут возвращения своих родных: рыбаков, ушедших на лед и попавших в буран, и, сменяя друг друга, трезвонят в церковный колокол, чтобы рыбаки знали, куда им идти.
«Третий день уже бушует беспросветная и беспрерывная вьюга. Снег сверху, снизу и с боков вьется в бессильной, демонической борьбе с какой-то стихийной мощной силой и несет с собою ужас. Еще два-три таких ужасных дня — и весь приморский большой город будет до крыш занесен снегом и потонет в сугробах. Второй день не открывается ни одна лавка, и сыты только те обыватели, у которых дома, до вьюги, были запасы. Второй день выходят на улицу только одни смельчаки, но и те, убедившись в бесплодности борьбы с вьюгой, спешат поскорее назад».
И читатель оказывается рядом с незнакомыми ему охваченными страхом и надеждой людьми — и с теми, кто блуждает в снежной тьме, и с теми, кто из последних сил звонит в тяжелый церковный колокол: «Море обширно, ледяная равнина кажется беспредельной. Но вьюга там вертит и неистовствует на просторе во сто раз сильнее, чем на суше. Там теперь нет дорог. Рыбаки, захваченные бурей, не знают теперь, где перед, где зад, и, несомненно, блуждают. Для них не существует ни маяков, ни огней. До них могут долетать одни только звуки колоколов, если только этих звуков не заглушит буря… Для них-то и звонят… Сначала звонил церковный клир, затем, когда он устал, звонили солдаты из бригады, наконец, стали звонить братья и сестры и отцы этих оторванных от жилья рыбаков».
* * *
Еще один рассказ «Бабье горе», сюжет которого
