Перед лицом закона - Вениамин Константинович Шалагинов

Ложь пятнает и нередко казнит лжеца. Здесь она еще и уличала. Отрицая очевидное, Николаев сам навлек на себя обвинение. Он сам назвал версию: «Николаев». И эта версия стала окончательной.

Был ли он преступником в действительности?

Судите сами.

Опираясь на суховатую запись показаний Николаева, я постараюсь «оживить» сцены некоторых допросов.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

— Вы провожали Наташу Миловидову в ночь на пятнадцатое?

— Ни в ночь на пятнадцатое, ни раньше, ни позже. Я не знаю ее.

— Я записываю — ни раньше, ни позже… Чтобы ваше отрицание стало правдой, необходимо объяснить две следственные бумаги — показания Успенской и Шведова. Свидетели знакомы вам? Превосходно. Вы их встречали на танцевальном кругу? Тогда я цитирую…

— Извините. Возможно, речь идет о подростке. Надя. Не то Надя, не то, возможно, Ната. Это не было назначенным свиданием. Все вышло случайно. Поток людей, толчея. Я вышел с нею из горсада, и тут же, у троллейбусной остановки, мы простились…

— Следовательно, я записываю — у троллейбусной остановки. А может быть, не там, — вы прошли дальше? Нет? Тогда поинтересуйтесь вот этими показаниями. Судя по ним — дальше… С кем из свидетелей вы хотели бы встретиться?

— Я ошибся, я дошел с девушкой до Первой линии.

— Убийство произошло на Седьмой линии.

— Я уже дважды уступал вам.

— Вы уступали фактам. И троллейбусная остановка будет ложью, как сначала ложью было ваше отрицание знакомства с убитой. Повторяю, убийство произошло на Седьмой…

— Повторяю, я простился с ней на Первой линии и сел в трамвай.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

— Прошу садиться. Я пригласил вас, чтобы предъявить новые данные. На участке Девятая линия — мост, после танцев на веранде прошли три трамвайных поезда. Зенцова, кондуктор моторного вагона поезда 1/103, показала, что в ночь на пятнадцатое на остановке Восьмая линия в вагон вошли с задней площадки два молодых человека. Один из них был одет в светлую куртку на молнии, коричневые брюки, суженные книзу, и коричневые же сандалеты. Все, я это подчеркиваю, все названные мною предметы изъяты у вас на квартире и приобщены к делу как вещественные доказательства.

Зенцова довольно отчетливо воспроизвела словесный портрет пассажира в куртке. Это ваш портрет. Обращаю внимание: вы сели в трамвай не на Первой линии, а на Восьмой.

— Причуды и рекорды памяти. Зенцова помнит случайного пассажира, помнит, что он вошел в трамвай с задней площадки, что это было ночью и именно на пятнадцатое. Между тем как я, да, впрочем, и вы, мы оба не помним, к примеру, что было с нами, ну, скажем, 28 марта…

— Мы несомненно не помним. Зенцова несомненно помнит.

— Я немного знаком с теорией доказательств. До того, как предъявить мне свидетельство Зенцовой, вы должны были предъявить ей меня самого.

.   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .   .

— Поскольку Зенцова не опознала меня и следствие таким образом лишилось главной улики, я настаиваю на освобождении.

— Улика действительно скомпрометирована, но не утрачена. Зенцова узнала вас. В протоколе поставлено сердобольное «нет». По возвращении же из милиции Зенцова призналась своим подругам, что пощадила вас. Пожалела и сказала: не знаю. Молодой, красивый — вот и сказала «не знаю».

— Скомпрометированная улика — это уже не улика. Пшик. Вы ничего не доказали. Если и допустить, поверить, что я сел в трамвай не на Первой, а на Восьмой линии, чем тогда доказать, что я пришел туда именно с места преступления?

— Тело Наташи обнаружено в картофельной посадке. Одежда ее зазеленена картофельной ботвой. Мы заинтересовались вашей курткой. И вот на левом рукаве нашли несколько пятнышек зеленоватого оттенка…

— Скользкая параллель. Все зеленое подобно.

— Потрудитесь дослушать. Эксперты произвели срез кожицы со свежего листа картофеля. Анализ этого среза показал, что соскобы с вашей куртки и с одежды Наташи — идентичны. Заключение биологов: Николаев соприкасался с растениями из семейства пасленовых. Заключение юристов: Николаев был на месте преступления!

— Никто живой меня там не видел!

— Не совсем так. Обратите внимание на эти десять-пятнадцать листов из второго тома. Супруги Кругленко, чей дом стоит окнами в сторону картофельной посадки, в первом часу ночи читали книгу. Через ставни до их слуха донесся громкий, очень встревоженный голос женщины: «Отстань, а то закричу, и тебе будет». В ответ — что-то невнятное. Голос мужчины. Еще раз женщина: «Отстань, подлец!» Потом частый стукоток шагов и полная тишина. Супруги, естественно, этой сцены не наблюдали. Зато ее видели другие глаза. Квакина, работница типографии, возвращавшаяся домой с ночной смены, идентично воспроизводит ночной диалог, утверждая, что после слов: «Отстань, подлец!», женщина оттолкнула от себя мужчину и быстро пошла в направлении Седьмой линии, где утром был поднят труп. Мужчина последовал за ней. Квакина показала: «Он был одет в белую куртку».

— Так ли именно?

— Прочтите сами. Вот здесь… Убили вы? Я не спрашиваю, я утверждаю — вы!

— Мотивы?

— Мотивы открывает сама картина преступления. Зов плоти.

Улики — плечо к плечу. Они обступили обвиняемого тесным нерасторжимым кольцом. Я удовлетворен.

Первое сомнение постучалось робко, как нищий. Я слушал другое дело, и по какой-то странной ассоциации память выдернула из-под спуда и поставила передо мной мрачную картину ночной встречи: фонарь, из-под его шляпы косо ложится на землю зыблящийся круг света. «Отстань, подлец!» Вздрагивающие плечи убегающей. В шаге преследователя что-то неотвратимое и жестокое.

Какое-то мгновение Квакина наблюдала действительного убийцу. Конечно, это был Николаев. Но почему бы не предъявить его Квакиной. «Он или не он?» А может, чета Кругленко опознала бы в нем ночного преследователя по голосу? Три кирпича-сшива, уйма пустопорожних следственных действий, а вот последнего мазка на холсте доказательств так и не сделано.

Досудебное изучение дела составом суда заняло девять дней. Председательствующий — член военного трибунала округа подполковник юстиции Б. Г. Ферштман и народные заседатели — подполковник Н. А. Тютчев и майор А. Н. Камышлов рассмотрели и взвесили «золотинки» следствия. У меня в те дни были свои хлопоты, но раздумья над версией «Николаев», неотступные и нередко внезапные, как приступ недуга, терзали меня. «Он или не он? Что за причуды? Он! Только он!» Чего, казалось бы, легче — мысленно повторить открытую следствием, запротоколированную истину. Но я не вижу ее. Перед мысленным взором — что-то беспокойное, как вьюжная замять, тусклое, серое. И