Сердце Японской империи. Истории тех, кто был забыт - Венди Мацумура

Этот вопрос о соучастии окинавцев в сексуализированном насилии со стороны военных в отношении кореянок можно распространить и на Тихоокеанские острова, где японское государство строило военные объекты в 1930-е – начале 1940-х годов. Такое ускоренное развитие, сочетавшее строительство инфраструктуры и борделей, шло параллельно с превращением деревень в аэродромы и авиабазы, углублением гаваней для строительства баз гидропланов в таких местах, как атолл Джалуит, остров Малакал, Нгерубесанг[651] и Пелелиу[652]. Как доказывает Мори Акико, трансформация подмандатных островов в передний край обороны требовала не только создания военной инфраструктуры, но и перевода островов на самообеспечение. С объявлением тотальной мобилизации[653] компания «Нанъё Такусёку», которая занималась развитием и управлением добычей фосфатов на подмандатных островах – помимо того, что руководила выращиванием ананасов поселенцами в Асахи, – стала частью аппарата призыва в армию[654]. В 1939 году компания принудила рабочих, в основном с Окинавы и из Кореи, начать производство продовольствия для японских солдат, главным образом в Понпеи[655], [656]. С конца 1940 года окинавцы вместе с корейцами, заключенными, пленными и жителями Тихоокеанских островов были мобилизованы для строительства военных объектов[657]. Истории этих рабочих (некоторые из них могли видеть военные бордели, построенные на Палау и Гуаме), как и рассказы тех, кто уехал на Банаба в 1908 и 1910 годах работать на ТФК, остаются без внимания окинавских (или японских) научных исследований о жизни под японским колониальным правлением[658]. Все эти истории военного времени о соучастии связаны между собой океаном.

Абсолютное отрицание

Но вернемся к борьбе за воду в Гиноване. Мало что изменилось за те месяцы, которые прошли после первой попытки городского бюро водоснабжения Нахи проинспектировать водные ресурсы Гинована. Все из-за того, что городские чиновники не могли дать удовлетворительный ответ на вопрос деревенского главы Мияги, который он задал им в самом начале: как можно реализовать предложение города по забору воды, от которой всецело зависит возможность местных жителей не только заниматься сельским хозяйством, но и просто жить, без нанесения серьезного ущерба их благосостоянию? В статье «Неравноценное толкование воды» Мияги вновь высказывает свой скептицизм: «Мы хотели бы побольше подумать о плюсах и минусах для жителей деревни <..> Остается вопрос, сколько воды собирается забирать Водопроводная система Нахи и сколько будет оставаться для жителей?»[659]

Такие же сомнения высказывались и членами деревенской ассамблеи. Газета «Окинава Асахи симбун» сообщала о результатах ее собрания, которое состоялось 20 октября 1930 года: «Эти водные ресурсы используются не только для орошения полей и плантаций. Во времена засухи они также служат источником питьевой воды для людей и домашнего скота. Качество воды – источник жизни для жителей деревни»[660]. Они противопоставляли защиту «здоровья и гигиены» жителей увещеваниям Коминэ об «общественном благе», подчеркивая, что и так уже «более десяти лет» сталкиваются с сокращением объемов воды, что соответствует времени, когда «Тайнанся» и другая крупная японская компания по производству сахара пришли в регион. Они также ссылались на многие поколения своих предков, живших на этой земле, чтобы отстаивать историческое право общин на источники воды для своих нужд. Такие аргументы были понятны колониальным чиновникам, хотя положение Окинавы означало, что отсылки к историческому праву и традициям при противодействии приватизации и изъятию коллективно контролируемых ресурсов легко перекрывались призывами к общественному благу и интересам, которые, правда, не подразумевали всеобщего благосостояния для жителей Окинавы.

Сложившуюся ситуацию не смог разрешить даже приказ префектуры, опубликованный в начале ноября 1930 года, который давал властям право доступа к водоемам в Гиноване[661]. Не видя выхода из этого тупика, Коминэ официально запросил разрешения министра внутренних дел на применение Закона об экспроприации земли в отношении восьми из оставшихся 12 источников воды[662]. Министерство внутренних дел дало такое разрешение 8 мая 1931 года. В результате 120 человек, которые владели землей, 244 человека, обладавшие правами на пользование водой, и еще семь людей, указанные в приказе как «связанные стороны», были вынуждены передать примерно один гектар земельных участков в Ояме, Масики, Утидомари и Ойдзане, оцененных в 2 844 иены 66 сэн[663]. Согласно приказу аренда этой земли городом должна была начаться 1 апреля 1933 года и длиться 50 лет (в итоге срок сократили до 15 лет).

Несмотря на обилие точных данных (карты, петиции, приказы, заявления и т. д.), необходимо признать, что фундаментально мы не можем понять, что мотивировало жителей продолжать борьбу, хотя и приводим контекст, подчеркивающий значимость этой борьбы против доступа чиновников к водным источникам в Ояме даже после начала процесса государственной экспроприации. Невзирая на отсутствие влиятельных союзников в префектуре или каких-либо перспектив что-то изменить, жители игнорировали указание и отстаивали свою позицию даже после того, как приказ об экспроприации вступил в силу весной 1932 года[664]. Газеты сообщали об этих несогласных как о небольшой кучке завистливых землевладельцев, всячески затягивающих реализацию проекта, который стал бы благом для всех. Однако, как показывают карты земельных владений оккупационного периода, большинство (если не все) собственников участков вдоль маршрута водопровода отказывались подчиняться. Такая солидарность явно обусловлена чем-то большим, чем клановая или родственная связь, хотя нельзя исключать значение таких отношений в масштабах региона или районов. Поскольку жители так и не шли на сотрудничество, Закон об экспроприации должен был коснуться земли, протянувшейся от Нарисебару в самой северной части Оямы до Хамабару в Утидомари примерно на три километра.

Карта этих областей позволяет нам представить масштаб неприятия, но она не поможет узнать, как формировалась коллективная решимость такого большого количества мелких фермеров или каких взглядов придерживались участники борьбы. Какие знания и опыт лежали в их утверждении, что «вода – источник нашей жизни»? Каковы были границы сообщества, к которому взывало это утверждение, как они выстояли тогда или в более поздних конфликтах?

Начнем с того, что их тактика свидетельствует о глубоком недоверии к способу принуждения к согласию, исходящего от современной системы учета землевладений и системы регистрации земли. Вместо того чтобы считать, что эта система узаконивает права владельцев на их собственность, сопротивлявшиеся видели в ней механизм изъятия, чьим истинным предназначением было не достижение согласия, а формирование союза государства и капитала, поддерживаемого полицией и законом. Эта система – которую Бренна Бхандар называет «правом собственности через регистрацию», чтобы описать, каким образом имущественное право натурализовало расизм и патриархат, поместив их в