Предчувствие счастья - Евгений Львович Шварц
9 июня 1953 г.
Особенно поразило меня, что деревья в этом лесу «поднимаются прямо из земли, как колонны». День отъезда все приближался. Мы купили билеты на пароход до Феодосии и тут же, в Судаке, плацкарты в ленинградский вагон. От 25 рублей, что я взял у Конашевича, осталось немного. Эмер-Вали удивился, что я не беру с собой винограду. Мы сказали, что прожились. Пароход уходил рано утром, и среди провожающих появился Эмер-Вали. Он принес корзинку с виноградом, упакованным по всем правилам, и, передав мне, сказал, что деньги можно прислать почтой. Снова палуба дышит, ходит под ногами. Весь недолгий переезд до Феодосии я был счастлив так, что даже сам удивился и склонен был считать ощущение это, ничем в сущности не вызванное, предчувствием какой-то перемены к лучшему в моей жизни. Я лег на носу парохода, и мне казалось, что лечу. Дельфины без всякого видимого труда, словно только силой желания, шли перед самым пароходным носом, играли. Два красноармейца открыли клетку с почтовыми голубями, и они, поднявшись в воздух, повернули разом обратно, к Севастополю, как я подумал. Весело было не только мне. Пересмеивались весело матросы. Когда входили мы в феодосийский порт, боцман заметил у мола фелюгу, нагруженную прессованным сеном, и стал ее поддразнивать: «Этот пароход две недели будет пару ждать! У Греции кони уже зеленые очки понадевали, камни щамают». Поезд отходил вечером. Лежа на феодосийском пляже, я прислушался к разговорам, что вел полный, уверенный человек, которого я узнал. Я видел его в Ленинграде, но знаком не был. Это был юморист, сотрудник «Бегемота», боюсь напутать, по фамилии, кажется, Ломакин. Сытая его фигура раскинулась на топчане. Согнув колени и расставив ноги, он философствовал.
10 июня 1953 г.
Лениво глядя на женский пляж, он осуждал женщин за безобразные фигуры. «Взгляните, насколько лучше сложены мужчины». Затем перешел к осуждению женщин во всех их проявлениях. Уверенно и снисходительно он вещал из-под панамы, закрывающей лицо. Ум женский он назвал несамостоятельным, а характер — детским. Хуже, чем детским. «Женщина — тот же примус, кто ее разожжет, для того она и горит». И с той же беззастенчивостью, с какой раскинул он сытую свою фигуру под солнцем — брюхо кверху, ноги врозь, он поведал историю своего последнего развода. Он виноват в нем. Недосмотрел за женой. Верил, что она тоже человек. Забыл, что она ребенок. Хуже, чем ребенок. Что следовало следить за ней, смотреть за каждым шагом. Держать в руках. И она встретила молодого парня, влюбилась и ушла. К чему все это привело? Заработки у парня ничтожные. Питается жена плохо. Врачи предполагают, что у нее начинается процесс в верхушках. А все почему — недосмотрел. Женщина тот же примус. «Был бы в моих руках, для меня бы и горел». Вечером мы сели в поезд, веселый курортный поезд с цветами, корзинами винограда. Я стоял у окна еще полный утренним ощущением счастья и верил, что жизнь теперь переменится. И как это ни странно, так оно и вышло в конце концов.
11 июня 1953 г.
Почему-то я считаю август 1927 года одним из самых счастливых после первой войны, но август 1928 был еще счастливее. Лето было дождливое. С пьесой моей первой, для ТЮЗа, «Клад», разыгралась вечная, но в то же время новая для меня история. После похвал свыше меры ее обругали и запретили первый раз.
12 июня 1953 г.
1928 год. «Ундервуд» запрещен был в первый раз еще до постановки. Как со всеми пьесами моими и в дальнейшем, ее сначала хвалили, и вдруг... Вялый, желтый, плотный педагог по фамилии, кажется, Шевляков на очередном обсуждении взял и обругал пьесу. Я почувствовал врага, едва увидев его, не врага личного, а видового — чиновника. В театре поддержали его [неразб. — Ред.]. Был Шевляков чиновником не без влияния, инструктор Наробраза или Наркомпроса, и пьеса была запрещена еще до постановки. После этого был я в гостях у Введенского, пили, шел дождь. Провожал я какую-то родственницу его, которая нравилась мне. На Марсовом поле мы сели на скамеечке. Небо очистилось. Я попытался поцеловать свою спутницу, но безуспешно. И чувство горькой обиды после речи плотного чиновника усугубилось этим отказом. Я не нравился! Впрочем, скоро все прошло. Не могу, оказывается, писать о знакомстве с Катей, которое состоялось незадолго до этого дня, 30 мая 1928 года. Она вскоре после нашего знакомства уехала в Липецк и еще не вернулась. Ей едва исполнилось двадцать пять лет. Любимое выражение ее было «мне все равно». И в самом деле, она была безразлична к себе и ничего не боялась. Худенькая, очень ласковая со мной, она все чистила зубы и ела хлородонт и спички и курила, курила все время.
13 июня 1953 г.
Она была необыкновенно хороша, и, словно в расплату, к двадцати пяти годам здоровье ее расшатали, душу едва не погубили. Она сама говорила позже, что от гибели спасла ее гордость. Я думаю, что дело заключалось еще в могучей ее женственности, в простоте и силе ее чувств. Развратить ее жизнь не могла. Вокруг нее все как бы оживало, и комната, и вещи, и цветы светились под ее материнскими руками. И при всей доброте и женственности — ни тени слабости и сладости. Она держалась правдиво. Когда я уезжал в Новый Афон, она вместе с другими друзьями провожала меня. Я уже успел забыть все огорчения, связанные с пьесой. Мне чудилось, что жизнь моя как бы звенит, туго натянута. От Москвы в мой вагон попала славная молодая девушка, только что кончившая медицинский институт. И у нее, видимо, душа звенела от радости дороги и лета, и она от всех ждала счастья. Мы болтали, стоя у окна, выбегали вместе на станциях. У мягкого вагона привык я видеть пару: его, сорокалетнего инженера, как я думал, с обычным в те времена выражением скрытой тревоги. Дела его шли хорошо, но он сам не знал, надолго ли. И ее,
