Гоголь - Иона Ризнич
Гоголь письмо получил и ответил на него: «Душа моя изнемогла, все во мне потрясено… Бог весть, может быть, и в Ваших словах есть часть правды. Скажу Вам только, что я получил около пятидесяти разных писем по поводу моей книги; ни одно из них не похоже на другое: что опровергает один, то утверждает другой. Покуда мне показалось только то непреложной истиной, что я не знаю вовсе России, что много изменилось с тех пор, как я в ней не был, что мне нужно почти сызнова узнавать все, что ни есть в ней теперь. А вывод из всего этого вывел я для себя тот, что мне не следует выдавать в свет ничего, не только никаких живых образов, но даже и двух строк какого бы то ни было писания, до тех пор, покуда, приехавши в Россию, не увижу многого своими собственными глазами и не пощупаю собственными руками».
На самом деле ответное письмо было долгим и путаным, прочтя его, Белинский заметил, что Гоголь должен быть очень несчастлив в эту минуту. Переписка их не продолжилась, а в скором времени Белинский умер в Петербурге от чахотки.
Ну, а Гоголь получил еще много писем – критических, злых. Живописец Иванов с сочувствием упоминал о страшном впечатлении, произведенном на Гоголя всеобщим осуждением его «Переписки»; об этом Иванов говорил не иначе, как с содроганием.
Гоголь пытался оправдываться, как и многие после него, напирая на то, что слова его вырваны из контекста. Мол, из книги была напечатана «только одна треть, в обрезанном и спутанном виде, какой-то странный оглодок, а не книга». Поначалу он утверждал, что самые важные письма в книгу не вошли, а потом ему, наконец, стало стыдно.
«Появление книги моей разразилось точно в виде какой-то оплеухи: оплеуха публике, оплеуха друзьям моим и, наконец, еще сильнейшая оплеуха мне самому. После нее я очнулся, точно как будто после какого-то сна, чувствуя, как провинившийся школьник, что напроказил больше того, чем имел намерение. Я размахнулся в моей книге таким Хлестаковым, что не имею духу заглянуть в нее. Но, тем не менее, книга эта отныне будет лежать всегда на столе моем, как верное зеркало, в которое мне следует глядеться, для того, чтобы видеть все свое неряшество и меньше грешить вперед… Как мне стыдно за себя, – стыдно, что возомнил о себе, будто мое школьное воспитание уже кончилось и могу я стать наравне с тобою. Право, есть во мне что-то хлестаковское…» – признавался он Жуковскому.
Путешествие по святым местам
Всеобщее осуждение стало побудительным мотивом для того, чтобы Гоголь, наконец, предпринял давно запланированное путешествие по святым местам. Для этого нужен был особый паспорт, он сделал запрос, и паспорт был ему выдан.
Генерал от инфантерии Владимир Федорович Адлерберг, ближайший друг императора, писал Гоголю: «…государь император приказал министру иностранных дел снабдить Вас беспошлинным паспортом на полтора года для свободного путешествия к святым местам и, вместе с сим, сообщить посольству нашему в Константинополе и всем консулам нашим в турецких владениях, Египте, Малой Азии, что государю императору угодно, дабы Вам было оказываемо с их стороны всевозможное покровительство и попечение».
И Гоголь отправился в странствование по Средиземному морю. С дороги он часто писал друзьям и все время жаловался: на сильную качку и морскую болезнь, на отсутствие комфорта и двери с испорченными замками. И все же, несмотря на недомогания, несмотря на постоянные жалобы и страхи, Гоголь своей цели достиг: он совершил переезд через пустыни Сирии в сообществе своего соученика по гимназии Базили. Базили, занимая значительный пост в Сирии, пользовался особенным влиянием на местных жителей. Для поддержания этого влияния он должен был играть роль полномочного вельможи, который признает над собою только власть «великого падишаха». Ну, а Гоголь, утомленный зноем пустыни, выходил из себя от разных дорожных неудобств и принимался капризничать. Со своим другом детства он вел себя так, что невольно ронял его авторитет среди арабов.
Базили упрашивал Николая Васильевича говорить ему наедине что угодно, но при свидетелях быть осторожным. Гоголь соглашался с ним в необходимости такого поведения, но при первой же досаде забывал уговор и превращался в избалованного ребенка. Тогда Базили принял с ним самый грозный и надменный тон, словно с последним из своих подчиненных. Это заставило Гоголя замолчать, а мусульманам дало почувствовать, что Базили все-таки полновластный визирь «великого падишаха».
Наконец, Гоголь добрался до Иерусалима. Он любовался на его крыши с Элеонской горы, и город виделся ему обширным и великолепным… Он говел и приобщался святых тайн у самого Гроба Господня. Митрополит Петрас Мелетий подарил ему маленький камушек от Гроба Господня и часть дерева от старинной двери храма Воскресения.
Но несмотря на это в письмах Гоголя к Жуковскому сквозит разочарование: он ожидал некого чуда, внутреннего преображения – но этого не случилось. «Мое путешествие в Палестину точно было совершено мною затем, чтобы узнать лично… как велика черствость моего сердца. Друг, велика эта черствость! Я удостоился провести ночь у гроба спасителя, я удостоился приобщиться от святых тайн, стоявших на самом гробе вместо алтаря, – и при всем том я не стал лучшим, тогда как все земное должно бы во мне сгореть и остаться одно небесное».
Из Иерусалима Гоголь вернулся в Бейрут один, а Базили остался
