Гоголь - Иона Ризнич
Конечно, Плетнев ревновал Гоголя к его московским знакомым и судил о них слишком строго. Вне всякого сомнения, многие москвичи относились к Гоголю с искренней любовью – тот же Аксаков. Но все же в том письме было много правды.
Пользы письмо не принесло. Желание объясниться, высказаться породило на свет два наиболее неудачных произведения Гоголя: «Развязку “Ревизора”» и «Выбранные места из переписки с друзьями». Исчез фирменный гоголевский юмор, сменившись унылой назидательностью. Гоголь одновременно оправдывался и в то же время упрекал.
Сюжет «Развязки» таков: после представления «Ревизора» актеры чествуют премьера, преподносят ему лавровый венок, а тот в благодарность растолковывает им истинный, глубинный, сакральный смыл комедии: мол, «город, в котором разыгрывается действие, это есть “наш же душевный город”, ревизор – это “наша проснувшаяся совесть”». Получилось занудно и неумно: прощелыга Хлестаков уж точно не годился на роль совести.
«Скажите мне, положа руку на сердце: неужели Ваши объяснения “Ревизора” искренни? Неужели Вы, испугавшись нелепых толкований невежд и дураков, сами святотатственно посягаете на искажение своих живых творческих созданий, называя их аллегорическими лицами? Неужели Вы не видите, что аллегория внутреннего города не льнет к ним, как горох к стене, что название Хлестакова светскою совестью не имеет смысла?» – спрашивал Гоголя Аксаков.
С «Выбранными местами» вышло еще хуже. Написаны они были под явным влиянием Плетнева, который хотел таким образом поквитаться с москвичами. Гоголь отослал ему рукопись со словами: «Она нужна, слишком нужна всем; вот что, покамест, могу сказать; все прочее объяснит тебе сама книга. К концу ее печати все станет ясно…».
Плетнев с радостью принялся за издание «Выбранных мест».
«Вчера совершено великое дело: книга твоих писем пущена в свет. Но это дело совершит влияние свое только над избранными; прочие не найдут себе пищи в книге твоей. А она, по моему убеждению, есть начало собственно русской литературы. Все, до сих пор бывшее, мне представляется, как ученический опыт на темы, выбранные из хрестоматии. Ты первый со дна почерпнул мысли и бесстрашно вынес их на свет. Обнимаю тебя, друг. Будь непреклонен и последователен. Что бы ни говорили другие, – иди своею дорогою… В том маленьком обществе, в котором уже шесть лет живу я, ты стал теперь гением помыслов и деяний», – заверял он Гоголя.
Гоголь поверил ему и, по выражению Анненкова, «принял серьезный, торжественный вид… весь был проникнут важностью, значением, будущими громадными следствиями новой публикации». Анненков же отмечал колоссальную разницу «между тогдашним живым, бодрым Гоголем и нынешним восторженным и отчасти измученным болезнью мысли, отразившейся и на красивом, впалом лице его».
Гоголь был уверен, что стоит «на верхушке своего развития» и здраво видит вещи, а его друзья (особенно московские) пришли в ужас и умоляли Плетнева отказаться от публикации. «Все это с начала до конца чушь, дичь и нелепость и, если будет обнародовано, сделает Гоголя посмешищем всей России», – писал Аксаков.
Но книга вышла.
Понравились «Выбранные места» единицам (в частности Смирновой-Россет), большинство же увидело в ней факт, «который равносилен 41 числу мартобря» – так охарактеризовал это произведение Аксаков, заявивший, что книга эта «проникнута лестью и страшной гордостью под личиной смирения». Он сетовал, что «хвалители и ругатели Гоголя переменились местами: все мистики, все ханжи, все примиряющиеся с подлою жизнью своею возгласами о христианском смирении утопают в слезах и восхищении», и боялся, что Гоголь утвердится в своем сумасшествии.
У Аксакова были все основания говорить так: Гоголь принял на себя роль непогрешимого судьи, словно с высокой трибуны он принялся изобличать недостатки и слабости своих друзей. Без сомнения, все они были несовершенны (как и любой человек), но каждому из них Гоголь многим был обязан, и поэтому слова его выглядели черной неблагодарностью. Особенно гнусной выглядела злая критика в адрес Погодина, который много лет подряд одалживал ему денег, давал кров всей его многочисленной семье… Теперь Гоголь забыл эти благодеяния и укорял издателя за то, что некоторые вещи, публикуемые в его журнале, недостаточно высокого художественного уровня, упрекал издателя и журналиста в «грубо-неуклюжих замашках» и «топорном неряшестве слога».
Это было несправедливо, это было подло.
Погодин был оскорблен до глубины души, до слез.
Аксаков писал Гоголю: «…Вы искренно подумали, что призвание Ваше состоит в возвещении людям высоких нравственных истин в форме рассуждений и поучений, которых образчик содержится в Вашей книге… Вы грубо и жалко ошиблись. Вы совершенно сбились, запутались, противоречите сами себе беспрестанно и, думая служить небу и человечеству, оскорбляете и бога, и человека».
«Иисус Христос учит нас, получив оплеуху в одну ланиту, подставлять со смирением другую; но где же он учит давать оплеухи?» – спрашивали у Гоголя друзья. Ему было нечего ответить.
Ссора с Белинским
Белинский опубликовал в «Современнике» уничижительную статью, в которой буквально размазал Гоголя. Тот ответил ему довольно беспомощным письмом, в котором была фраза: «Как же вышло, что на меня рассердились все до единого в России? Этого покуда я еще не могу понять».
Смертельно больной Белинский жил в это время с Анненковым на водах в Германии, в Зальцбрунне. Анненков стал читать ему вслух письмо Гоголя, Белинский слушал его совершенно безучастно и рассеянно, а потом промолвил:
– А! Он не понимает, за что люди на него сердятся, – надо растолковать ему это. Я буду ему отвечать.
Он написал Гоголю пространное
