Писательские семьи в России. Как жили и творили в тени гениев их родные и близкие - Елена Владимировна Первушина
Однако Елену привело сюда не буйное помешательство, не истерия и даже не меланхолия. Она направлена в больницу для экспертизы по решению суда, так как ее обвиняют в… убийстве маленького ребенка — дочери своего возлюбленного надворного советника Алексея Вершинина. Газеты полагают, что преступление было совершено «на романической почве».
* * *
Сама мысль об убийстве ребенка вызывает естественный ужас и гнев. Тем более когда убийцей становится женщина. В «Дневнике писателя» — публицистических заметках Ф.М. Достоевского, которые он печатал в еженедельном журнале князя В.П. Мещерского «Гражданин», — Федор Михайлович в октябре 1876 года рассказывает об одном подобном случае. Подсудимая, крестьянка Екатерина Корнилова, выбросила из окошка, со второго этажа, свою падчерицу — шестилетнюю девочку. «Братья Карамазовы» и притча о слезинке ребенка будут написаны только через два года, но в 1876 году Достоевского глубоко возмущало насилие над детьми. Не могло быть и речи о судебной ошибке: подсудимая сама добровольно призналась, что хотела убить падчерицу, чтобы отомстить мужу за постоянные попреки и за то, что он часто ставил ей в пример свою первую жену, мать девочки.
И все же Федор Михайлович считает, что крестьянка Корнилова заслуживает оправдания. Почему? Вовсе не потому, что девочка чудом выжила, а потому, что в момент преступления она была на четвертом месяце беременности. Казалось бы, это скорее отягчающее, чем оправдывающее обстоятельство. Корнилова не только отомстила мужу, не только избавилась от лишнего рта и докуки в доме, но и от лишней наследницы (а Корнилов хорошо зарабатывал).
Но не так рассуждает Достоевский: «Всем известно, что женщина во время беременности (да еще первым ребенком) бывает весьма часто даже подвержена иным странным влияниям и впечатлениям, которым странно и фантастично подчиняется ее дух. Эти влияния принимают иногда, — хотя, впрочем, в редких случаях, — чрезвычайные, ненормальные, почти нелепые формы. Но что в том, что это редко случается (то есть слишком уж чрезвычайные-то явления), — в настоящем случае слишком довольно и того соображения для решающих судьбу человека, что они случаются и даже только могут случаться. Доктор Никитин, исследовавший преступницу (уже после преступления), заявил, что, по его мнению, Корнилова совершила свое преступление сознательно, хотя можно допустить раздражение и аффект. Но, во-первых, что может означать тут слово: сознательно? Бессознательно редко что-нибудь делается людьми, разве в лунатизме, в бреду, в белой горячке. Разве не знает даже хоть и медицина, что можно совершить нечто и совершенно сознательно, а между тем невменяемо. Да вот хоть бы взять сумасшедших: большинство их безумных поступков происходит совершенно сознательно, и они их помнят; мало того, дадут вам в них отчет, будут их защищать перед вами, будут из-за них с вами спорить, и иногда так логично, что, пожалуй, и вы станете в тупик. Я, конечно, не медик, но я, например, запомнил, как рассказывали, еще в детстве моем, про одну даму в Москве, которая, каждый раз, когда бывала беременна и в известные периоды беременности, получала необычайную, неудержимую страсть к воровству. Она воровала вещи и деньги у знакомых, к которым ездила в гости, у гостей, которые к ней ездили, даже в лавках и магазинах, куда заезжала что-нибудь купить. Потом эти краденые вещи возвращались ее домашними по принадлежности. Между тем это была дама слишком не бедная, образованная, хорошего круга; по прошествии этих нескольких дней странной страсти, ей и в голову бы не могло прийти воровать. Всеми решено было тогда, не исключая и медицины, что это лишь временный аффект беременности. Между тем, уж конечно, она воровала сознательно и вполне давая себе в этом отчет. Сознание сохранялось вполне, но лишь перед влечением она не могла устоять. Надо полагать, что медицинская наука вряд ли может сказать и до сих пор, в подобных явлениях, что-нибудь в точности, то есть насчет духовной стороны этих явлений: по каким именно законам происходят в душе человеческой такие переломы, такие подчинения и влияния, такие сумасшествия без сумасшествия, и что собственно тут может значить и какую играет роль сознание? Довольно того, что возможность влияний и чрезвычайных подчинений, во время беременности женщин, кажется неоспорима… И что в том, повторяю, что слишком чрезвычайные влияния эти слишком редко и встречаются: для совести судящего достаточно, в таких случаях, лишь соображения, что они все же могут случиться. Положим, скажут: не пошла же она воровать, как та дама, или не выдумала же чего-нибудь необыкновенного, а, напротив, сделала все именно как раз относящееся к делу, то есть просто отомстила ненавистному мужу убийством его дочери от той прежней жены его, которою ее попрекали. Но, воля ваша: хоть тут и понятно, но все же не просто; хоть тут и логично, но, согласитесь, что — не будь она беременна, может быть, этой логики и не произошло бы вовсе. Произошло бы, например, вот что: оставшись одна с падчерицей, прибитая мужем, в злобе на него, она бы подумала в горьком раздражении, про себя: „Вот бы вышвырнуть эту девчонку, ему назло, за окошко“, — подумала бы, да и не сделала. Согрешила бы мысленно, а не делом. А теперь, в беременном состоянии, взяла да и сделала. И в том, и в другом случае логика была та же, но разница-то большая».
И пресловутая «слезинка ребенка» отступает перед «загадкой женственности» — у беременных своя, особая психика, своя особая логика, они — существа «не от мира сего», а значит — неподсудны.
И в финале Достоевский замечает: «По крайней мере, присяжные, если б оправдали подсудимую, могли бы на что-нибудь опереться: „Хоть и редко-де бывают такие болезненные аффекты, но ведь все же бывают; ну так что, если и в настоящем случае был аффект беременности?” Вот соображение. По крайней мере, в этом случае милосердие было бы всем понятно и не возбуждало бы шатания мысли. И что в том, что могла выйти ошибка: лучше уж ошибка в милосердии, чем в казни, тем более что тут и проверить-то никак невозможно».
И в следующем выпуске журнала он вновь возвращается к этой теме: «По моему мнению, она переживала в то время несколько дней или недель того особого, весьма неисследованного, но неоспоримо существующего состояния иных беременных женщин, когда в душе беременной женщины происходят странные переломы, странные подчинения и влияния, сумасшествия без сумасшествия, и
