Александр I - Андрей Юрьевич Андреев
В своей тетради Александр четко формулирует конечную цель социальных преобразований – он стремится к воплощению тех идеалов Французской революции, о которых неоднократно ранее говорил: «Во-первых, из рабов сделаемся вольными, а во-вторых, исподволь все состояния сравняются и классы уничтожатся»[155].
Понятно, насколько Александру было трудно совместить такие взгляды и ежедневные реалии павловского царствования с его мелочным деспотизмом. На него обрушились сразу две связанные друг с другом беды – отсутствие рядом надежных людей, которым можно доверять, и постоянные придирки и подозрения со стороны отца. В окружении Павла I, наблюдая эту ситуацию, приходили к выводу, что отношения Александра с отцом могут уже никогда не наладиться. Ф. В. Ростопчин, всегда симпатизирующий императору, хотя и сам от него немало претерпевший, писал еще в самом конце 1798 года: «Великий князь Александр очень виноват перед своим отцом» – и признавался дальше, что открыто высказал В. П. Кочубею, как близкому другу великого князя, все, что думает по поводу ситуации вокруг отношений Александра с императором. «Я рисковал своей откровенностью и весьма неуместно», заключал Ростопчин, ибо этот разговор «никоим образом не менял положения вещей»[156].
Но рядом с великим князем Александром были и те, кто хотел коренным образом изменить это «положение вещей». Особую роль здесь сыграл граф Никита Петрович Панин, родной племянник Никиты Ивановича Панина. В 1799 году это был сравнительно молодой дипломат (ему исполнилось 29 лет, и он был ровесником князя Адама Чарторыйского), который мог бы, наверное, при определенных условиях даже влиться в кружок Александра, если бы тот еще существовал. По оценке декабриста Михаила Александровича Фонвизина, «воспитанный умным и просвещенным дядей, граф Н. П. Панин усвоил свободный его образ мыслей, ненавидел деспотизм», и это, безусловно, объединяло его с Александром. Панин получил важный дипломатический опыт на должности русского посланника в Берлине как раз в период, когда в Европе вновь вспыхнула большая война (с марта 1799 года начались боевые действия Второй антифранцузской коалиции, к которой примкнула и Россия). Осенью 1799 года после двухлетнего пребывания в столице Пруссии Панин вернулся в Петербург, где Павел I, высоко оценив его способности, назначил его вице-канцлером и фактически вторым руководителем российской внешней политики наряду с Ф. В. Ростопчиным. На международной арене Панин выступал за сближение с Англией, всячески препятствуя налаживанию отношений России с Французской республикой, которой управляла Директория («пятеро разбойников»), и до поры до времени такая линия полностью одобрялась Павлом I. Однако ее сильно пошатнули события конца 1799 года: конфликт с англичанами вокруг острова Мальта (перешедшего вместе с мальтийскими рыцарями под скипетр императора Всероссийского) и в особенности печальный исход русско-английской экспедиции в Голландию, завершившейся полной эвакуацией оттуда русского корпуса к концу ноября 1799 года, однако не в Россию, а на принадлежавшие англичанам острова в проливе Ла-Манш, откуда после долгих переговоров солдат удалось вернуть на родину лишь в сентябре 1800 года. В начале 1800 года Павел I принял решение о выходе России из Второй коалиции и стал искать сближения с первым консулом Наполеоном Бонапартом (новым главой Франции при режиме консульства), что категорически не устраивало Панина. Он обвиняет в таком повороте Ростопчина и полностью переходит на сторону англичан, получая, судя по всему, денежные субсидии от английского посла в Петербурге Чарльза Уитворта, которого Павел I вышлет из России в мае 1800 года. Заинтересованный и материальными стимулами, и личными убеждениями, Панин «настроен очень решительно»: сперва он ополчился на текущую внешнюю политику России, а затем и на ее непосредственный источник – императора Павла I. «Я не хочу от Вас скрыть, – пишет он 28 марта 1800 года русскому послу в Лондоне графу Семену Романовичу Воронцову, – что зло будет возрастать, что тирания и безумие – в апогее»[157].
Именно к этому времени, то есть к весне 1800 года, Н. Я. Эйдельман относит момент зарождения заговора, показывая, как Панин находит себе единомышленников в лице адмирала де Рибаса и петербургского военного губернатора графа фон дер Палена. Но самым важным условием успешности заговора являлось привлечение к нему человека, в руки которого предстояло передать престол – великого князя Александра Павловича. Инициатива и реализация этого лежала на Панине. По свидетельству Чарторыйского, в разговорах с ним Александр всегда называл Панина «первым зачинщиком и душой заговора»: «Император Александр рассказывал мне, что граф Панин первый заговорил с ним об этом, и этого он ему никогда не простил» (такие же свидетельства присутствуют и в других источниках). Вот как описывает князь Адам эту встречу, очевидно, со слов Александра:
Генерал Пален, который в качестве военного губернатора Петербурга имел всегда возможность видеться с Александром, убедил великого князя согласиться на тайное свидание с Паниным. Это первое свидание произошло в ванной комнате. Панин изобразил Александру в ярких красках плачевное состояние России и те невзгоды, которые можно ожидать в будущем, если Павел будет продолжать царствовать. Он старался доказать ему, что содействие перевороту является для него священным долгом по отношению к отечеству, и что нельзя приносить в жертву судьбу миллионов своих подданных самодурству и жестокости одного человека, даже в том случае, если этот человек его отец. Он указал ему, что жизнь, по меньшей мере свобода, его матери, его личная и всей царской семьи находится в опасности, […] что дело идет ведь только о низвержении Павла с престола, дабы воспрепятствовать ему подвергнуть страну еще большим бедствиям, спасти императорское семейство от угрожающей ему опасности, создать самому Павлу спокойное и счастливое существование, вполне обеспечивающее ему полную безопасность от всевозможных случайностей, которым он подвержен в настоящее
