Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

Слова Александра настолько восхитили Лагарпа, что, как полагал швейцарец, страницы письма «достойно отлить в золоте». Очень знаменательным оказалось произошедшее в тот момент совпадение: обещая произвести в России «наилучшую из революций», Александр обращается к своему наставнику именно тогда, когда тот принимает активное участие в подготовке собственной революции на родине – земле Во в Швейцарии. Чрезвычайно занятый политической деятельностью, Лагарп тем не менее нашел время и задействовал свои знакомства в парижской Директории, чтобы заказать для Новосильцева паспорт на чужое имя для въезда во Францию. Но затем самому Лагарпу пришлось уехать в Швейцарию, и его личная встреча с близким другом Александра так и не состоялась.

В Петербурге же с отъездом Новосильцева как бы исчез интеллектуальный центр кружка. Правда, в июне 1798 года из столицы Османской империи вернулся В. П. Кочубей, который затем при покровительстве своего дяди канцлера Безбородко успешно продвигался вверх по службе в Коллегии иностранных дел (а в апреле 1799 года получил графский титул). Мы помним, что Александр в предшествующие годы поддерживал с ним самую откровенную переписку, так что, по словам Строганова, Кочубей естественным образом влился в их дружеский круг. Несомненно, что с этим было связано появление записки, составленной Безбородко во второй половине 1798 года по просьбе великого князя Александра, с широкой программой реформ – то есть ровно того, чего друзьям так не хватало. Безбородко предлагал усилить роль Сената в Российской империи, включить в его состав выборных депутатов от всех сословий и наладить через него прямую связь между центральными и местными государственными учреждениями, и даже смягчить крепостное право путем регламентации, то есть фактического ограничения крестьянских повинностей, налагаемых помещиком[146].

Но летом 1799 года кружок Александра распался. Несомненно, что важную роль в этом сыграл полученный тогда Павлом I донос от того самого подполковника Батурина, с которым в начале 1797 года столь неосторожно позволили себе разговаривать Новосильцев и Строганов. По словам Кочубея, Батурин затем «повредился в уме» – так или иначе, в его доносе фигурировала фамилия Новосильцева, а быть может, и других друзей Александра, обвинявшихся в «вынашивании революционных идей». Надо сказать, что к этому моменту Павел I накопил дела, посвященные разговорам недовольных его правлением армейских офицеров из провинции, причем у некоторых из них звучали даже мысли о покушении на царя и возведении на трон великого князя Александра. Уже в начале 1799 года императора очень интересовал вопрос о возможной связи его сына с заговорщиками в армии[147] (вряд ли Павел понимал, что Александр здесь оказался ровно в той ситуации, в какой сам Павел находился в 1773 году, когда по стране гуляли толки о скорейшем возведении его на трон вместо Екатерины).

Достаточно было малейшего указания на заговор в ближайшем окружении наследника, чтобы Павел I немедленно начал действовать. 8 августа 1799 года с поста вице-президента Коллегии иностранных дел был отправлен в отставку вице-канцлер граф Кочубей (его покровитель Безбородко к тому времени уже скончался), и он вскоре удалился в свое малороссийское имение. Одновременно 12 августа Павел назначил князя Адама Чарторыйского послом к королю Сардинии, а 17 августа потребовал его немедленного отъезда из Петербурга. Прямых репрессий тогда избежал только граф Павел Строганов, и то, возможно, лишь потому, что император не захотел открыто ссориться с его влиятельным отцом, президентом Академии художеств графом Александром Сергеевичем Строгановым (как раз тогда под его патронажем разрабатывался грандиозный проект Казанского собора в Петербурге).

Свой вклад в опалу Чарторыйского внесла и придворная интрига: после долгожданного рождения в мае 1799 года у Александра Павловича и Елизаветы Алексеевны первого ребенка – дочери Марии (которая прожила всего лишь чуть больше года) ее настоящим отцом стали называть Чарторыйского. Поэтому, когда отставка князя Адама свершилась, Елизавета с возмущением писала матери (17 августа 1799 года), что император создал ей «чудовищную репутацию» ради того, чтобы удовлетворить «мщение по отношению к великому князю и его друзьям»[148].

Чарторыйский вспоминал, как прощался с великим князем Александром, общее настроение которого было очень печальным: «Тогда он уже не был таким, каким я видел его при нашем расставании в Москве, после коронации его отца. Он ближе узнал уже действительную жизнь, и она начала производить на него свое действие. Исчезла часть его грез, в особенности тех, что касались его личной судьбы и о которых мы давно уже больше не говорили».

Тогда же Павел I категорически запретил Александру поддерживать какие бы то ни было контакты с Лагарпом – на тот момент уже признанным революционным лидером Швейцарии. В сентябре 1799 года по одному лишь подозрению в переписке с Лагарпом прямо из царского дворца в ссылку были отправлены два швейцарца, Жан-Виктор Сибург и Давид-Луи Дюпюже, служивших воспитателями младших детей Павла[149].

Таким образом, в приближавшиеся роковые минуты Александр оказался в Петербурге практически в полном одиночестве. Друзья разъехались, доверительные отношения с женой давно прекратились, любимый наставник оказался слишком далеко, вне всякой досягаемости. Александр чувствовал, сколько надежд, питаемых его друзьями, сколько планов, которые придавали смысл его возможному восшествию на престол (мысль о чем он так упорно гнал от себя раньше), канули втуне. Ловушка, в которую он попал после смерти Екатерины II, захлопнулась. Александр должен был оставаться наследником Павла I, постоянно страшась его гнева и не имея никаких собственных сил что-либо изменить. Как верно заметил Строганов: Tout allait à la diable[150].

Глава 6

Катастрофа

За несколько дней до своей трагической гибели император Павел I спросил у великого князя Александра Павловича, нет ли у того новостей о Лагарпе. Выслушав удивленный ответ сына, что он не имеет и не может иметь никаких известий о швейцарце, ибо, повинуясь приказу отца, прекратил с ним всякие сношения, Павел замолчал на некоторое время, а потом произнес взволнованным голосом: «Должен признаться, до сих пор тронут я его со мной прощанием»[151].

Александр очень хотел понять значение этих слов отца, рассказывая о них Лагарпу спустя полгода, едва ли не на первой же их встрече, когда швейцарец вновь прибыл в Петербург к своему ученику. Лагарп поведал Александру о своем разговоре с Павлом перед отъездом из России, в конце апреля 1795 года, и предположил, что император раскаивался за то, что в пылу отвращения ко всем революционерам отобрал потом у Лагарпа заслуженную им в России пенсию и русские ордена, и теперь решил загладить вину перед ним.

Но верный ключ к пониманию фразы Павла I, так взволновавшей Александра, дает сопоставление содержания беседы с ним Лагарпа и ситуации в царской семье в начале марта 1801 года. Ведь император уже получил к тому