Сердце Японской империи. Истории тех, кто был забыт - Венди Мацумура

того, как семь человек были приговорены к 29 дням тюрьмы за подстрекательство к беспорядкам на плантации в Кимдже, газета «Осака Асахи симбун» опубликовала короткий рассказ о побеге Кима и Мацуо из Бэфу в Химэдзи, которым открывается эта глава. На самом деле, возможно, они были товарищами по борьбе, которая вспыхнула в империи «Таки сэйхи» двумя годами ранее. Даже если это просто история любви вопреки всему, ее можно понять только с учетом специфики этого региона, где рабочие из Кореи и общин бураку, члены профсоюзов соседних фабрик и участники школьных протестов превратили бараки компании в место, где была придумана и воплощена в жизнь «коллективная роскошь». Их коллективная борьба зимой 1931–1932 годов преобразила воображаемое – и, следовательно, возможное – в Бэфу, Кимдже и за их пределами.

Если поставить борьбу, которую вели корейцы и бураку против «Таки сэйхи» в Бэфу и Кимдже, в один ряд с историями формирования общин, создание которых было обусловлено не основанием новых поселений, но необходимостью бегства (одна из основных парадигм в научном подходе исследователей истории корейцев-дзайнити), а также если связать наше понимание этих шагов, направленных на выживание в Японской империи, с аналогичными действиями в других точках глобального круговорота фосфатной индустрии, то мы увидим общее неприятие, возникшее из глубоко укорененных глобальных историй доминирования. Расово дискриминируемые рабочие не соглашались, чтобы их просто выбрасывали, потому что они «никчемный и, следовательно, расходный материал», – отношение, которое позволяло компании вводить смертельно опасные условия труда на фабрике, производящей жизненно необходимый для национальных мелких фермеров товар[498].

6. Империя через призму фосфатов

В период с 1908 по 1910 год в общей сложности 341 рабочий из разных уголков Окинавы отправился в долгое плавание на судах компании «Мицуи буссан» на остров Банаба. Все они были набраны в ходе четырех разных кампаний по набору рабочих, начавшихся через три года после того, как туда впервые прибыли 62 японца, в основном из Осаки, по трехлетним контрактам[499]. Они присоединились к более чем тысяче рабочих с островов Гилберта и Эллис и добывали фосфатную руду для Тихоокеанской фосфатной компании (ТФК), мультинациональной корпорации, созданной в 1902 году для управления всем фосфатным производством на Банаба и Науру[500].

Менее чем через два десятилетия после Первой китайско-японской войны, когда исчезли последние надежды бывших элит Королевства Рюкю, что династия Цин придет и освободит их от правления Мэйдзи, превратившиеся в шахтеров фермеры с Окинавы нанимались по контрактам, которые обещали щедрое вознаграждение, хорошие условия труда и шанс изменить свою судьбу. Для «Мицуи буссан», компании, которая десятилетиями набивала свои карманы, монополизируя торговлю в колониях, Банаба стал еще одной потенциальной дойной коровой. Играя роль торгового агента, перевозчика и торгового посредника фосфатов для компаний вроде «Таки сэйхи», «Мицуи буссан» отчаянно нуждалась в стабильных поставках сырья для производства удобрений, позволявших людям вроде Ихары Тойкити из деревни Коё создавать свои драгоценные горы фруктов – вроде как в полном одиночестве под луной[501].

Прибыв на Банаба, рабочие с Окинавы попали в мир фосфатов, преобразованный поселенческим колониализмом, финансовым капиталом и неприятием этих институтов коренным населением и расиализованными трудящимися. Этот империалистический круговорот соединял Флориду, Алжир, Науру и другие места, которые европейские и американские державы истово колонизировали, чтобы прокормить массу рабочих, занятых в этой индустрии в своих метрополиях[502]. Как утверждает Кито Свон в «Ослепленных Бандунгом» (Blinded by Bandung), идеям белого превосходства побежденных Конфедератов было совсем несложно объединиться с устремлениями британских колониалистов и принять новые формы в Тихоокеанском регионе образца середины XIX века. Когда рабство было запрещено, глубоко укоренившийся в картине мира белых поселенцев расизм позволил им быстро переключиться на блэкбёрдинг, объясняет Свон: «Европейское расистское воображение никогда не отделяло Океанию от Африки или от коренной Америки. Когда в 1545 году испанский мореплаватель Иньиго Ортис де Ретес достиг берегов Папуа, он назвал ее Новой Гвинеей, поскольку ее жители показались ему похожими на жителей Гвинейского побережья Африки»[503]. Здесь мы видим, как связь между рабством и колониальным насилием, которую Уинтер концептуализирует в понятии пьезы, принимала отчетливые формы на Тихоокеанских островах. За десятилетия до того, как «Таки сэйхи» выросла в компанию, которая могла позволить себе работать, не обращая внимания на внутренние границы империи, фосфат помог Японской империи с энтузиазмом присоединиться к разработке сценариев, в которых официальный статус работающего человека приберегался для группы избранных, доказавших, что они достойны занимать место в «цивилизованном» современном мире.

Банаба, известный европейским державам как Ошен и обычно упоминаемый в японоязычных документах как Тайёто, был местом, где японские рабочие добывали высококачественную фосфатную руду для отправки на фабрики по производству удобрений[504]. Катерина Теайва в своей работе «Поглощение острова Ошен» (Consuming Ocean Island) прослеживает, как развитие высокодоходной отрасли на Банаба разрушило отношения людей друг с другом, с их землей, с их водой. Это привело к необходимости переселить жителей Банаба на фиджийский остров Раби, находящийся в 2 575 километрах от их дома[505]. Несмотря на то что в исследованиях фосфатных месторождений начала ХХ века участие Японии упоминается лишь вскользь, мечты японских компаний по производству удобрений – таких как «Таки сэйхи» – обогатиться за счет эксплуатации труда и земель колонизированных, дискриминируемых народов внутри империи осуществлялись, объединяясь с империалистическими стремлениями европейских и американских фосфатодобывающих компаний в Тихом океане, США и Северной Африке.

В книге «Деколонизация и Тихий океан» (Decolonisation and the Pacific) Трейси Банивануа Мар исследует, как представители коренного населения, вроде ее двоюродной бабушки по имени Бубу Така, вовлекались в глобальную систему, которая лишала их собственности и «методично переделывала (их) как “туземцев”», и временами сопротивлялись ей[506]. Она описывает ситуацию, когда колонисты-промышленники оказались в условиях культурно-политической среды, которая запрещала рабство и приветствовала отъем имущества у коренных жителей: «По мере приобретения земли, пусть и сомнительным путем, все острее чувствовался недостаток рабочей силы для ее обработки»[507]. «Туземцы», которых набирали на соседних Тихоокеанских остовах для того, чтобы закрыть эту потребность, со временем становились ближе к друг другу, что вызывало беспокойство у белых поселенцев ввиду возможности восстания. Банивануа Мар выясняет, каким образом слово «канак» стало термином, которым колониальные управляющие и промышленники называли тихоокеанских островитян после Канакского восстания 1878 года[508]. Колониальное обозначение непокорного тихоокеанского островитянина, это слово передавало весь спектр страхов белого человека, которые стоят за привязкой Океании к Африке испанским путешественником Иньиго Ортисом де Ретесом веками ранее. Как только слово вошло