Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
– А как же Щедрин?! Он бы не уехал! Он до мозга костей русский человек, внук тульского священника. Ему больно, когда России больно. Ему больно, когда Россию ругают. Это его плоть, кровь. Он на тысячу процентов из ста возможных русский человек. Вы посмотрите на его произведения: может, единственная нерусская тема – «Кармен-сюита». А остальные? Балеты «Чайка», «Анна Каренина», «Дама с собачкой», великие писатели – Чехов, Толстой. Великий Гоголь – это симфония «Мёртвые души». Русские мотивы на русские темы. «Очарованный странник» – гениальная опера. А «Боярыня Морозова» – куда уж более русское?!
– А его «Озорные частушки»? «Музыка провинциальных русских цирков», свирели и молитвы с колокольным звоном.
– Да, конечно. Это его код генетический, код той культуры, в которой он вырос. Возьмите того же Лескова, его «Очарованного странника».
…Щедрин в шутку называл себя лесковским очарованным странником, правда, с менее трагической судьбой.
У самой Плисецкой до конца жизни на прикроватной тумбочке в спальне лежал Лесков. Она любила его перечитывать. «Очарованный странник» поразителен по описанию ментальности русского человека, его трагичнейшей судьбы. Помните, как засечённый монах говорил: «Будешь много раз погибать и не погибнешь, а как придёт погибель настоящая, вспомнишь знамение…»
Как считал Щедрин, весь русский человек в этом. И Плисецкая, родившись чистокровной еврейкой, была по сути русским человеком, неся русскую культуру.
«Ради этого стоило жить…»
Последние лет двадцать она жила жизнью Щедрина.
Если первую часть их общей творческой судьбы, когда Майя – это мировая звезда, Щедрин спокойно пребывал под сенью её шумного успеха, то после 1990-х они словно поменялись ролями. Она жила в его тени, украшала собой его премьеры, моталась с ним по миру – и не видела в этом никакой трагедии. Находила счастье жить его симфониями, операми, новыми постановками. Могла часами сидеть на бесконечных репетициях и прогонах. Совершенно явно получая от этого удовольствие. На каждой премьере, как только отзвучат финальные аккорды, её руки взлетали в восторге вверх: аплодисменты словно в полёте – особый знак: всё получилось, удалось! «Ради этого стоит жить», – говорила без малейшего притворства. Он сумел стать для неё всем. Быть может, больше и важнее, чем в горячей молодости. Целым миром.
Хорошо помню вечер в Московской консерватории, где они отмечали пятидесятилетие семейного союза. В зале были близкие, преданные люди. Причём такие же, как они, многолетние пары: Пахмутова и Добронравов, Ахмадулина и Мессерер… И весь цвет российского балета. На сцене выступал Камерный хор давнего друга – Бориса Тевлина. Щедрин виртуозно играл на рояле, и было жаль, что делает он это только по особым случаям. Она танцевала бежаровский номер «Аве, Майя» – танцевала необыкновенно, под пение хора. «Я никогда не танцевала на фоне хора, под его звучание, – призналась она чуть позже. – Это оказалось так красиво!»
Каждому участнику Камерного хора после выступления она подарила по букету и воздушному поцелую. Сидевший в зале Щедрин тут же рванул на сцену: в такой трогательный момент он должен быть рядом. Плисецкая, обернувшись, бросилась в объятия мужа. И утонула в них: гениальное па-де-де, которое вряд ли возможно повторить!
Зал ахнул и стал скандировать: «Горько!» Впервые за долгую историю консерватории её стены слышали подобное «браво».
Но золотые юбиляры держались стойко. И вопреки законам жанра не поцеловались. Хотя публика неистово требовала, понимая: всё, что происходит, – абсолютно уникально. Звучит какой-то стихийный, неформальный аккорд их таланта, их большой любви, которую сумели пронести через жизнь.
Ну а после концерта был праздничный ужин в ресторанчике здесь же, на Большой Никитской. Домой они вернулись под утро. Как в юности.
Этот страстный душевный настрой чувствовался даже через день, когда мы ненадолго встретились. Плисецкая была ещё в упоении праздником. Я знал, что в такие минуты можно спрашивать обо всём.
– Майя Михайловна, почему же не порадовали публику, тем более такую дружественную?
Она ответила неожиданно:
– Мы – люди не показушные, целуемся только дома!
– Любовь на всю жизнь?
Тут улыбнулся Щедрин:
– Притворяться пятьдесят лет просто невозможно. Это, наверное, Божье предназначение, что мы вместе.
– Вы даже аплодируете одинаково – высоко подняв руки, словно посылая на сцену восторг.
– А мы и не замечали, – удивилась Майя Михайловна.
Оба дружно рассмеялись.
Ох, лукавят! – подумалось мне. Они, конечно, люди не показушные, но публичные. Это не проходит бесследно. Ведь на виду – вся жизнь. Всю жизнь.
И вспомнил давние слова Майи Михайловны, что она говорила о Щедрине без всяких юбилейных поводов.
– Когда делала не то, что он советовал, сказал или настаивал, – каждый раз я проигрывала. Каждый день начинался с его совета. Если послушала его, значит правильно! Во всём – в искусстве, в жизни, на сцене.
Она жалела лишь об одном: тогда, после первой встречи у Бриков, они расстались и потеряли целых три года счастья.
Глава одиннадцатая
Лиля брик. «Если она любит, то без границ, если она ненавидит, то… изведёт тебя со свету»
Без этой женщины трудно представить жизнь Плисецкой. Она не была ни балериной, ни педагогом, ни режиссёром. Ни даже деятелем культуры. Хотя вдохновляла голоса доброй половины Серебряного века…
Если выразиться расхоже-пафосно, Лиля Брик – муза поэта-глашатая Владимира Маяковского. Ещё один поэт, нобелиат Пабло Неруда, назвал её «пурпуром русского авангарда». В этом образе – тайна, творчество и роскошь. Всё это действительно в ней было.
Но муза – всё же не профессия. Потому Лиля долгие годы жила на доходы от массового издания стихов Маяковского. В своё время Сталин внёс её в список наследников пролетарского трибуна. Пока вдруг с подачи Хрущёва условия авторского права в стране изменились и выплаты потомкам и наследникам сильно сократились. Попала под раздачу и Лиля Брик. Хотя нельзя сказать, что бедствовала и тогда. Её родная сестра Эльза Триоле периодически отправляла из Парижа в Москву посылки. Так или иначе, но в советские годы первая квартира Бриков на Арбате и вторая на Кутузовском проспекте фактически превратилась в светский и литературный салон.
Лиля Брик, овеянная, по выражению Зои Богуславской, ореолом пожизненной любви Маяковского, восхищением Пастернака, Бурлюка, Параджанова, Родченко, Симонова, Алабяна, Слуцкого, молодых поэтов и бог знает ещё кого, была центром притяжения широкого круга интеллигенции.
В доме у Лили и её последнего мужа Василия Катаняна, литератора и знатока творчества Маяковского, не только вели великосветские беседы, но и гостеприимно кормили-поили – и как! «Обеденный стол, уютно прислонившийся к стене, на которой один за другим красовались оригиналы Шагала, Малевича, Леже, Пиросмани, живописные работы самого Маяковского, всегда был полон яств. Икра, лососина, балык, окорок, солёные грибы, ледяная водка, настоянная по весне на почках чёрной смородины. А с французской оказией – свежие устрицы, мули, пахучие сыры…»
Сама Брик отводила себе роль не просто светской львицы, но и покровительницы талантов, особенно молодых. А вот как отзывалась о ней Плисецкая:
«Я таких умных женщин вообще не встречала. У неё всегда дом был полон гостей. Она изумительно слушала. Люди же говорят хором. Им даже часто всё равно, что им ответят. Иногда мне журналисты задают вопросы, хотя им не нужен ответ: они сами себе отвечают. Как хотят. Но с Лилей этого не могло быть.
Она очень всем помогала, когда за Маяковского платили авторские. Она просто швыряла деньгами. Но однажды она пошла получать в очередной раз
