Сердце Японской империи. Истории тех, кто был забыт - Венди Мацумура

и Катерина Теайва отдельно друг от друга заметили, что эпичность процесса превращения фосфата из камня в пыль не ускользала от людей, вовлеченных в него, даже несмотря на их тяжелый ручной труд в условиях изнуряющей жары. В «Пыльных следах на дороге» (Dust Tracks on a Road) Хёрстон представляла, что могли испытывать во время тяжелой добычи фосфатной руды рабочие округа Полк во Флориде (центр «Долины костей»):

Черные мужчины смеются и поют. Они спускаются в фосфатные шахты и поднимают оттуда мокрую пыль, в которую превратились кости доисторических чудищ, чтобы удобрить землю в далеких краях, чтобы людям там было что есть. Но все это не прах. Огромные ребра, шесть метров от живота до позвоночника. Какой-то древний монстр, застигнутый на рассвете дня, когда Господь сказал: «Давайте сотворим еще немного суши. Оставайся здесь, великий Левиафан! Оставайся здесь как память и памятник Времени». Акульи зубы шириной в руку рабочего. Позвонки высотой почти в один метр, память о могучем глубинном чудовище, когда Разукрашенная Земля поднялась и танцевала свой первый танец с утренним солнцем. Глядя на эти мощи возрастом 40 000 и более лет, можно представить ту великую капитуляцию перед случаем и переменами, когда эти создания погрузились в сон и забытье рождением земли[450].

В повествовании Хёрстон встреча с «костями доисторических монстров» не только нарушала ритмичность ежедневной эксплуатации, но переносила рабочих в иное измерение пространства и времени, вдали от сиюминутных и, казалось бы, неизбежных реалий рабства, капитализма и разделения по цвету кожи.

Долина реки Пис, частью которой являлся округ Полк, была опустошена в результате изгнания тысяч индейцев из племени семинолов со своих земель в течение первой половины XIX века[451]. Железные дороги, построенные после Семинольских и Гражданской войн, положили начало новым битвам за право добычи ископаемых на этих землях, которая, как отмечал Закари Кэйпл в своей диссертации «Голоцен в осколках: катастрофическая ландшафтная экология фосфора во Флориде», разрушила местную экологию ради восстановления хлопковых плантаций Юга[452]. Кэйпл пишет, что «огромные ребра, шесть метров от живота до позвоночника», о которых говорит Хёрстон, скорее всего, принадлежали вымершим теперь дюгоням. Утверждение Хёрстон, что «все это не прах», несмотря на огромные разрушения, которое наносит мировое движение за сохранение плантационной экономики людям, землям и водоемам, связывает округ Полк с сегодняшней Окинавой, где активисты продолжают борьбу против строительства военной базы США в заливе Оура, чтобы спасти от исчезновения окинавских дюгоней[453].

В книге «Поглощая Оушен Айленд: истории людей и фосфата с острова Банаба» (Consuming Ocean Island: Stories of People and Phosphate from Banaba) Теайва использует такую же тактику, чтобы напомнить читателям о том, что земли, которые собирались принести в жертву добывающей промышленности, не мертвы. Она ссылается на работу исследователя Тихоокеанского региона Эпели Хауофы, призывая смотреть на Банаба как на ландшафты и морские пейзажи: «места, которые были и остались продуктом мультискалярных процессов как в настоящем, так и в давние, геологические времена»[454]. Тейва предлагает использовать этот описательный подход как корректировку общепринятой картины, изображающей начало добычи фосфатов на острове как прямолинейный процесс лишения коренного населения земли и последующего переселения, использования труда попавших в долговую яму людей и экологической катастрофы. Все это, несомненно, было, но Теайва настаивает на том, чтобы истории добычи фосфатов на Банаба были рассказаны через героические истории борьбы – например, о женщинах, которые «обнимали деревья, пытаясь защитить их от уничтожения» геодезистами Британской фосфатной комиссии. Они это делали не просто потому, что увидели в геодезистах агентов империализма, прибывших, чтобы установить юридическую структуру, которая превратит их остров в некое абстрактное место, подчиняющееся международному праву на земли и моря. Они делали это, поскольку понимали, что само онтологическое пространство их бытия, te aba, попало в беду[455]. Теайва утверждает, что борьба за te aba остается в центре продолжающейся истории колониального положения Банаба[456].

В каждом подобном месте временная шкала колониального и расового господства оспаривается людьми, осознающими, что их связи гораздо глубже и богаче, чем те, которые установил здесь капитал. Память о предках и их останках нельзя просто вычеркнуть. Эти тексты предоставили богатый материал для переосмысления природы трудовых споров, которые возникали с «Таки сэйхи» внутри Японской империи как проявление антиколониальной, антиимпериалистической борьбы, перекликающейся с формами выражения неприятия господства, демонстрируемого во Флориде и на Банаба. Далее мы перейден к рассмотрению жизнеутверждающей борьбы против разрушительного для мира владычества фосфата, которую с начала 1930-х годов вели рабочие в Бэфу, где находилась главная фабрика компании по производству удобрений и ее штаб-квартира.

Забастовка на фабрике «Таки сэйхи»

Объединенный профсоюз Бансю, связанный с Федерацией японских профсоюзов, возглавлял борьбу против «Таки сэйхи» с самого начала своего образования летом 1929 года[457]. Его целью было объединение различных союзов в Бансю, регионе, включавшем в себя районы северо-восточной Окаямы, западного Хёго (где расположен и Бэфу) и юго-западного Тоттори, который стал важным центром развития тяжелой химической промышленности. Союз выпустил доклад, озаглавленный «Борьба до поражения “Таки сэйхи” за смерть корейского рабочего», в котором описывалось отношение компании к ее корейским рабочим[458]. Одиннадцатистраничный рукописный текст, датированный 20–21 октября 1931 года, был написан на бланке организации – предшественницы союза, Профсоюза рабочих бумажной промышленности Такасаго. В докладе прослеживается, что видно из названия, взаимосвязь смерти на рабочем месте корейца по имени Пак Понгын и создания отделения профсоюза фабричными рабочими, требовавшими улучшения условий труда.

Доклад начинается с описания того, что, в первую очередь, привело Пака Понгына на фабрику: «Компания также владеет обширными участками земли в корейских гористых местностях, которые заставляет обрабатывать наших корейских товарищей. Благодаря этому они быстро сколотили состояние и сегодня являются ведущими капиталистами в регионе Бансю»[459]. Дальше объясняется внутриимперский охват компании – те, кто не мог заработать на жизнь на фермах, принадлежащих «Таки сэйхи» в Кимдже, нанимались на фабрику, где становились объектами разных форм эксплуатации. Далее говорится о событиях, последовавших за смертью Пака 8 октября, когда его убило током высоковольтной линии напряжением в 200 вольт на подстанции фабрики. Главной целью доклада было рассказать, как коллеги Пака объединились, чтобы заставить компанию взять на себя ответственность за его смерть, что означало выплату семье погибшего компенсации в связи с нарушением компанией техники безопасности на рабочем месте. В нем описано, как рабочие начали мобилизовываться после того, как компания объявила причиной смерти сердечный приступ. Рабочие заказали независимую экспертизу, которая с помощью вскрытия тела