Перед лицом закона - Вениамин Константинович Шалагинов
Следствие по «делу о хищении 766 кг арбузов из временного хранилища горпищеторга» не потребовало и трех дней. Мальчишки во всем признались. Следователь Петров выделил правонарушителей-зачинщиков: четырнадцатилетнего Костю Мостовщикова, его закадычных дружков Поскотина и Приходько и всех трех привлек к уголовной ответственности. Остальные — воры «на подхвате» — были отпущены.
Накануне подготовительного заседания прокурор Носов выехал в служебную командировку, и дело докладывал Петров.
— А вы не замечаете одной несуразной вещи? — спросил его народный судья Старовойтов. — Принято говорить — нельзя удержать одной рукой два арбуза. А вот в нашем деле обвиняемые волокут по два десятка, и это никого не удивляет.
— Тут другое дело, товарищ Старовойтов. Они растащили склад в несколько приемов, — возразил Петров.
— Но где же краденое? Ведь для того, чтобы съесть все арбузы, надо по меньшей мере 400—500 ртов.
Народный суд обратил дело к доследованию. В его определении говорилось:
«Представляется маловероятным, чтобы трое обвиняемых совместно с Кузнецовым, младшим братом Мостовщикова — Юрием и учащимся ремесленного училища № 7 Рублевым, дело в отношении которых прекращено за второстепенностью их роли и по другим смягчающим их вину обстоятельствам, смогли бы в короткое сравнительно время перенести три четверти тонны арбузов, тем более, что дом № 25 по улице Щетинкина, в котором они живут, находится в полутора километрах от места, откуда они были похищены…»
Доследование началось с повторного допроса Мостовщикова. Рыжеволосый крепыш глядел на следователя безбоязненно, говорил твердо, не вилял и, казалось, был безразличен к впечатлению, которое производили его признания. Охотно отвечали его друзья. Томик следственного производства распух, оделся в новенькую панку, но загадочного узелка следователь так и не развязал: обвиняемые стояли на своем. Они как бы укрылись в крепости своих признаний, теперь идентичных в мельчайших подробностях, и были недоступны чужой воле.
Не имея возможности посоветоваться с прокурором, Петров отправился к Елизарьеву, работавшему в то время в соседнем участке.
— А, Зоркий глаз! — приветливо воскликнул при его входе Елизарьев.
— Не совсем зоркий…
— Да?.. А на фронте, помнится, ты не особенно отбивался от этого титула.
Ничего не ответив, следователь щелкнул замком портфеля.
— Определение остается невыполненным, — не сразу сказал он, извлекая следственное дело… — Дым и туман — никак не разберусь, куда пропали эти злосчастные кавуны.
— Ну, время еще не ушло… Кстати, какие побочные версии проверяло следствие?
— Исследованы две версии. Первая — кладовщик склада воспользовался фактом хищения и списал на малолетних правонарушителей то, что ранее украл сам. И вторая — после Мостовщикова и его компании в хранилище проникла другая, более опытная шапка воров, имевшая транспорт…
— А как ты смотришь на третью версию — в группе Мостовщикова было не шесть…
— А пятнадцать участников.
— Пятнадцать или двенадцать — дело не в числе. Дело не в том, сколько, дело в том — кто. Кто попал в руки следствия и кто вывалился из тележки. Слабые ушли или сильные, статисты и молчуны или воровские премьеры.
— Участие других лиц не исключено, но ребята замкнулись. «Шестеро».
— Допустим, это круговая порука, — слабые защищают сильных и видят в этом долг, героизм, подвиг.
— Допускал. Настраивал ребят на размышления.
Помолчав, следователь смущенно улыбнулся и поглядел на Елизарьева.
— Была у меня, Николай Александрович, одна чудаковатая мысль. И даже не чудаковатая… — Он поднялся с кресла, но тут же в волнении сел на подлокотник. — Хотел я снять шапку перед школой, поклониться и попросить помощи… Все обвиняемые сейчас на свободе — я об этом докладывал. И вот, как мне думалось…
— Думалось?
— Положим, так я думаю и сейчас… Представь — любимый учитель Мостовщикова, человек большой и доброй души, беседует с ним о круговой поруке. О блатной разновидности этой поруки… Нет, кажется, не то…
— А может — то, — неожиданно просиял Елизарьев. — Ей-богу — то.
В одной из классных комнат собрались три седьмых — «а», «б», «в». В больших окнах синело спокойное чистое небо, со двора доносились возбужденные голоса, ухал волейбольный мяч, а на реке, скрытой от глаз шеренгой подрезанных с макушек желтеющих акаций, кричал пароход. Все это напоминало о лете, и первые слова Мирона Васильевича ребята слушали рассеянно.
Костя Мостовщиков сидел на последней парте, полуобернувшись к Поскотину. Он косил мимо учителя пасмурным взглядом и время от времени перешептывался с приятелем. Приходько и Кузнецов слушали внимательнее других. Младшего Мостовщикова не было — он учился в 6 «б».
Разговор шел о дружбе и товариществе.
— Помните вечно живую речь Тараса Бульбы, речь-песню о братстве по душе, — говорил Рукавицын, оглядывая школьников блестящими выпуклыми глазами. — «Нет уз святее товарищества. Отец любит свое дитя, мать любит свое дитя, дитя любит отца и мать. Но это не то, братцы, любит и зверь свое дитя. Но породниться родством по душе, а не по крови может только один человек…»
Мостовщиков поймал муху и щелчком послал ее в сторону Кузнецова. Тот отмахнулся, не поворачивая головы, и перебрался на другую парту.
Рукавицын сделал вид, что не заметил этой поспешной эвакуации, и, закончив мысль, спросил:
— Понятен ли мои рассказ, ребята?
— Не особенно, Мирон Васильевич, — сказал Мостовщиков, — нет примера.
— Хорошо. Я приведу пример.
При этих словах Мостовщиков откинул пятерней огненную прядь, усмехнулся. Поскотин уронил на грудь голову. Но Рукавицын заговорил о другом классе, приятели оживились: «Что ж, послушаем».
В седьмом «а» случилось чрезвычайное происшествие. Андрейка Торговников, грубый задиристый мальчишка, попеременно носивший прозвища Бутуза, Тузича и Тузенбаха, принес как-то в класс пачку нюхательного табаку. Пестрая наклейка соскочила с нее раньше, чем ребята успели сообразить, для чего это делается. А через несколько минут все в классе чихало, плакало, хохотало. Урок был сорван. Зачинщиков происшествия вызвали в учительскую. Все они хорошо знали, что табак принес Тузенбах. Но круг прикрыл Тузенбаха и вытолкал под удар Валентина Роскина, «маменькиного сынка», прозванного ребятами Баядеркой.
Произошло это так. Выручая Тузенбаха, ребята согласным хором заявили директору школы, что они не в состоянии объяснить, каким это чудом попал табак в класс.
— Ну, что ж, чудо так чудо… — согласился директор, — но остаток пачки передайте мне…
Зашмыгали распухшие носы. Потом из унылой шеренги вышел Валентин Роскин и протянул директору бумажный
