Сердце Японской империи. Истории тех, кто был забыт - Венди Мацумура

перепись усиливала впечатление эмпирической неизбежности и вводила в привычный обиход используемые ею категории, местные власти забрасывали Департамент народонаселения Статистического бюро в Токио сотнями вопросов, поскольку у них не было четкого понимания, кого и почему надо относить к конкретным категориям.

Ряд вопросов, заданных местными властями при подготовке к переписи 1930 года, отразил замешательство по поводу растущего числа корейских рабочих на подведомственных им территориях. Эти вопросы варьировались от практических – как помочь людям, плохо владеющим японским языком, заполнять формы? – до экзистенциальных. Одна проблема, которая ставила в тупик чиновников из множества префектур, заключалась в том, какую указывать национальность детям смешанного происхождения. Согласованные ответы Департамента народонаселения показывают их стремление установить четкий набор правил, в соответствии с которым самые сложные семейные отношения и вопросы занятости можно было бы свести к базовым принципам, которые волновали государство: сохранение принципа патрилинейности (наследование по мужской линии) и определение категории основной занятости как работы, выполняемой за пределами дома[370]. Политические последствия всего этого становятся очевидными в ситуациях, связанных с классификацией труда – считать ли человека полностью занятым, частично занятым, безработным или неработающим.

Безработица была главной проблемой для муниципалитетов, поскольку многие власти на местах опасались, что праздная, злая и голодная рабочая сила еще больше радикализируется и объединится, если не будут приняты временные меры по улучшению ее положения. Несмотря на финансовые стимулы, которые должны были мотивировать местные власти провести точный подсчет корейских рабочих в ходе переписи, определения занятости и работы, установленные Департаментом народонаселения, делали работу, которую выполняли корейцы, невидимой. Запросы, направленные в Департамент властями Киото, проясняют, как эта «невидимость» повлияла, в частности, на корейских женщин-аграриев.

В запросах Департаменту народонаселения чиновники Киото, ответственные за перепись, предоставляли десять вариантов частичной занятости и спрашивали, является ли определение «безработный» правильным для каждого из перечисленных случаев. Ответы Департамента показывают, что он считал людей безработными, если они не имели основной работы и обладали «желанием и способностью» найти работу на полный рабочий день. Гендерные последствия такого понимания следуют из разъяснений Департамента в ответе на следующий запрос чиновников: «Если фабричный рабочий, у которого есть желание и способность работать, но нет возможности найти работу, временно возвращается домой, чтобы помочь с сельхозработами, но она не дотягивает до критериев основной занятости, следует ли его считать безработным?»[371]. Департамент ответил, что в случае, если сельхозработы сводились к помощи другим и не были основным занятием человека, то его следовало классифицировать как безработного.

Ответ Департамента на запрос чиновника из префектуры Эхимэ касался еще одной важной категории труда: работы по дому. На вопрос, можно ли отнести эту работу к дополнительной занятости, если опрашиваемый формально был безработным, Департамент ответил утвердительно, уточнив только, что ее нельзя рассматривать как основную или полную занятость. Учитывая, что большая часть работы, которую корейские женщины-аграрии выполняли в метрополии, сводилась к работе по дому, сдельной работе или выращиванию сельскохозяйственной продукции для семейного потребления, классификация в переписи этих видов занятий в лучшем случае как дополнительной занятости – даже тогда, когда респондент не был занят полный рабочий день за пределами дома, – означала, что вклад корейских женщин в рабочую силу метрополии значительно недооценивался. Более того, если эти женщины не указали на желание или способность выполнять оплачиваемую работу, они могли быть классифицированы как находящиеся «в состоянии пассивной безработности»[372].

Такая ситуация ставила корейских женщин в опасное положение. В отличие от японских женщин, занятых в сельском хозяйстве (из иппанминов), которые занимали схожую позицию и им это прощалось как матерям японских мужчин, корейским женщинам вход в гетеропатриархальную нацию был закрыт. Таким образом, если отсутствие работы у японских женщин необязательно снижало их ценность для государства в силу их роли биологической и социальной воспроизводительницы семьи как ячейки нации, то корейские женщины в метрополии не рассматривались как возможные или реальные биологические воспроизводительницы семьи-нации[373]. Поэтому статус безработных превращал их в черные дыры для национальной экономики с точки зрения государства. Полностью последствия этого утверждения раскроются позже при непропорциональной вербовке корейских женщин в военную систему сексуализированного рабства, в то время как резня в Киномото, произошедшая в рабочем поселении (ханба), где корейские рабочие прокладывали через гору тоннель, входивший в военно-промышленную инфраструктуру и имевший важнейшее значение для нации, уже предстала результатом националистической политики государства, которая, в сочетании с общественным поощрением безнаказанных массовых убийств линчевателями, была поистине смертельной[374].

Корейские земледельцы в Хикоги

Вот как материальные и духовные основы японского мышления работали в деревне Коё. В документах префектуры Окаяма говорится о 3 075 корейцах (2 549 мужчин и 526 женщин), которые проживали там на момент 30 июня 1929 года. Из них 170 человек (158 мужчин и 12 женщин) были указаны как «сельскохозяйственные помощники»[375]. В отличие от Кумамото, в Окаяме не проводилось никакой государственной трудовой политики в отношении корейских земледельцев[376]. Непонятно, сколько из этих 170 «сельскохозяйственных помощников» работали в фермерском хозяйстве Ихары. За исключением двух упомянутых по имени индивидов, остальные корейские рабочие указаны в учетных книгах таким образом, что невозможно установить ни пол, ни имя, ни даже точное количество человек, работавших на ферме. Из чего можно сделать вывод, что их присутствие не представляло интереса для чиновников в области сельского хозяйства. Тот факт, что их трудоустройство в 1933 году не было никак отмечено в примечаниях к выпущенной в том же году сводке результатов, лишь подтверждает это наблюдение.

Более тщательное изучение учетных книг позволяет сделать вывод о существовании системы найма с авансовыми платежами, которые привязывали корейских рабочих к фермерскому хозяйству Ихары на продолжительный срок. Запись от 26 декабря 1933 года гласит о неуточненном авансе, выплаченном хозяйством. Это может свидетельствовать о том, что продолжение долговых отношений ожидалось за пределами текущего опросного года и что отношения между корейскими работниками и семейством Ихара уже длились какое-то время, возможно, при участии посредника. В качестве такого посредника мог выступать трудовой брокер, представитель местного отделения «Соайкай»[377] («Общества взаимной любви»), государственного органа, который администрировал программы типа аграрной стажировки в Ямагути и Кумамото, либо представитель деревенской элиты, имевший деловые связи в Корее[378].

Учетные книги следующего года подтверждают, что доступ к корейской сельскохозяйственной рабочей силе были важной составляющей способности мелкого фермерского хозяйства Ихары воспроизводиться как на ежедневной, так и на многолетней основе. На странице Сводки результатов от 1934 года, где приводится информация о составе хозяйства, впервые вводится понятие «работник на год». Для большинства мелких