Сердце Японской империи. Истории тех, кто был забыт - Венди Мацумура

Условия найма, описанные в докладе, напоминают контрактное рабство в рамках так называемой системы кули, хотя местный ограниченный масштаб не идентичен расистским представлениям, широко распространенным в американском обществе и описанным Чон Мунхо в «Кули и тростник» (Coolies and Cane)[358]. Тем не менее это, без сомнения, было частью того, что Харша Валия в книге «Граница и власть» (Border and Rule) назвала расовым, гендерным и тюремным режимом, который характеризовался «интенсивным контролем, дисциплиной и слежкой не только за условиями труда или иммиграционным статусом, но и за всей жизнью целиком»[359]. Система «стажеров» упрочила разделение между гражданами и колониальными подданными империи, противопоставляя несвободу стажеров (хоть и на фиксированный период) свободе их эксплуатации, примером чего служат предприимчивые японские фермерские хозяйства, которым было поручено воспитывать молодых аграрных стажеров по своему образу и подобию. Их зависимость от этих рабочих, трудившихся за мизерную плату, была весьма кстати забыта при обсуждении данной программы.

Критерии отбора требовали, чтобы стажеры пребывали в Японии на трехлетних контрактах, но в сумме не более семи лет, и чтобы во время участия в программе они накопили денег, приобрели новые знания и научились самодисциплине, необходимой для возвращения домой в качестве образцовых мелких земледельцев-собственников. Проведенные в Японии годы в качестве стажеров должны были исправить их корейский «плохой характер» и тем самым поставить на путь к процветанию[360]. То, что главным критерием отбора в программу было умение заявителя общаться на японском языке, выдает явный колониальный характер самой программы. Из 20 стажеров, принявших в ней участие в первый год, всего лишь несколько человек имели опыт в сельском хозяйстве, но у всех в той или иной форме имелось колониальное образование[361].

Их договоры подтверждали статус контрактных рабов; стажеры были привязаны к принимающим семьям (которые также являлись их работодателями) системой компенсаций. Несмотря на наличие контракта, оплата была полностью отдана на усмотрение Императорской сельскохозяйственной ассоциации, которая определяла подобающий размер выплат на основе ежегодной оценки результативности. Шкала выплат была установлена между шестьюдесятью и сотней иен в год, также участникам выплачивалось содержание в одну иену в месяц принимающими семьями. Эта очевидно небольшая сумма объяснялась тем, что стажерам предоставляли жилье, питание и рабочую одежду. Опасения, что они могут бездумно потратить все свои деньги на разные глупости, были развеяны тем фактом, что стажеры не получали причитавшихся им выплат во время пребывания в Японии. Деньги хранились на банковском счете, и доступ к ним мог быть получен только по возвращении домой.

Основными признаками программы Камото были изоляция и вынужденная близость. Двадцать молодых участников направили на работу в 20 разных семей в десяти деревнях, располагавшихся в разных районах. Некоторые жили более чем в 20 километрах от центра ближайшего города[362]. Они видели друг друга, только когда наниматели отпускали их на семинары по управлению сельским хозяйством, которые проводились не так часто[363]. Эта была преднамеренная изоляция, поскольку одной из целей программы являлось достижение «взаимопонимания и близости со временем» между корейскими рабочими-мужчинами, их японскими работодателями и членами фермерских хозяйств[364]. Для достижения этой цели стажеры жили под одной крышей со своими нанимателями, и выходные дни у них совпадали.

История корейских земледельцев в уезде Мияки префектуры Сага, приведенная в докладе сразу после описания обучающего проекта в Камото, является примером более длительного проживания в метрополии. В отличие от Камото, корейские рабочие поселились в двух деревнях, Касё и Микава, без помощи администрации генерал-губернатора или Императорской сельскохозяйственной ассоциации. Мы узнаем, что в Касё было шесть корейских домов, в которых проживало 54 человека. 44 были заняты на различных сельскохозяйственных работах. Оставшихся десятерых, включая детей, отчет называет «неработающими». Только 19 из 54 человек проживали в деревне более года, хотя пять из шести домов стояли там гораздо дольше. Эти цифры, позволяющие предположить, что в каждом из домов проживало определенное количество родственников и знакомых на временной основе, были представлены для того, чтобы подчеркнуть сезонный характер выполняемых работ. В докладе отмечалось, что, несмотря на небольшое абсолютное число корейцев, поселившихся в Касё, они вместе с дополнительными рабочими, которые присоединялись к ним в особенно трудные месяцы: апрель, май и август, – были незаменимы для воспроизводства (японской) общины. Все фермерские хозяйства, составляя ежегодные планы работ, учитывали возможность найма эти людей[365].

Далее в докладе говорится об условиях в Микаве, где в трех разных домах жили 70 корейских рабочих. 50 из них находились в деревне более года. 20 работали в сельском хозяйстве, а остальные – на местном керамическом производстве[366]. В докладе не указаны детали их приезда, но упоминается, что большинство начало оседать в деревне в начале 1920-х годов. Зато снова звучат слова о значимости проектов наподобие того, что был запущен в Камото, по инициативе Императорской сельскохозяйственной ассоциации Кумамото. Ожидалось, что такие проекты станут еще более важным шагом для обеспечения села временной рабочей силой, поскольку промышленное развитие полуострова в будущем сделает менее вероятным подобные «спонтанные» поселения[367].

Даже если мы согласимся с данными доклада о незначительном числе корейских мужчин и женщин в деревнях метрополии, из него явно следует, что японские фермерские сообщества рассчитывали на их наличие как на доступную, низкооплачиваемую и контролируемую рабочую силу, необходимую для преодоления структурных трудностей. Пока японские марксисты, обсуждавшие аграрный вопрос в межвоенный период, не считали эти цифры статистически значимыми для включения в свои оценки текущей конъюнктуры, непривередливость корейских работников и их готовность трудиться за низкую и нерегулярную заработную плату позволили семьям, упоминающимся в докладе, так же как и семейству Ихара, написать свои истории успеха, достойные чествования, превратиться в образцы для подражания всей нации.

Перепись и исчезновение корейской работницы

Акцент официального доклада на программе аграрных стажеров и пренебрежительное описание их жилищ как мест скопления ленивых людей с ярлыком безработных создавало впечатление, что в и без того незначительном числе корейских аграрных рабочих в японской сельской местности большинство составляли мужчины. Важность корейских женщин для воспроизводства мелких фермерских хозяйств наподобие семейства Ихара особенно трудно измерить, поскольку они редко упоминаются в официальных документах в качестве обособленной категории анализа. Национальная перепись населения, которая будет проанализирована далее, позаботилась о том, чтобы работа, выполнявшаяся корейскими женщинами за пределами фабрик, не учитывалась и не признавалась в бухгалтерских практиках японской экономики[368]. Перепись рассматривается как проект, который послужил началом политических споров о том, как определять национальное сообщество[369]. Хотя каждая проведенная