Перед лицом закона - Вениамин Константинович Шалагинов
Худая трава
Елизарьев разбирал почту. В последнем конверте, по обыкновению обрезанном с краешка, оказалось коротенькое заявление:
«…прошу Вас прикрыть мое спорное дело с гражданкой Борисоглебской. В прошлом своем заявлении я просила, чтобы Вы понудили ее уплатить мне полной мерой за отрез панбархата, который она купила у меня, не уплатив сразу денег. Теперь — прикройте. Дело мы решили без суда, по-хорошему…»
Николай Александрович уже потянулся к перу, чтобы написать «В дело. Для прекращения в суде», но уронил взгляд на подпись, неуверенно стоявшую под заявлением, вихлястую, как разбитый, пошатнувшийся тын, и вдруг ощутил странную встревоженность.
«Толоконникова?.. Где я встречал эту фамилию?»
Он снял с этажерки подшивку свежих газет и принялся листать страницу за страницей.
«Так и есть!..»
В небольшой хроникальной заметке сообщалось, что М. Толоконников, заведующий секцией шелка и шерсти промтоварного магазина № 11а, признал на состоявшейся в сентябре конференции покупателей, что подчиненные ему работники прилавка небрежны, а порой и грубы с покупателями. Елизарьев обвел заметку карандашом и вызвал секретаршу.
— Завтра, на часы вечернего приема, — распорядился он, — пригласите… собственно, кого из них пригласить… пригласите Борисоглебскую.
Борисоглебская пошла как хозяйка дома, оживленная, подчеркнуто независимая, шумно простучала ботиками меж столов и, кинув секретарше вопросительное — «У себя?», тотчас же толкнула дверь к Елизарьеву.
— Можно? — прозвучал ее низкий веселый голос.
Елизарьев оторвался от бумаг и молча показал на придвинутое к столу кожаное кресло. Она поблагодарила его и, усаживаясь, стала освобождать шапочку от повязанного поверх пухового платка.
— Простите, я не ошибся? — спросил он.
— Думаю, что нет… Борисоглебская. Да, да — продавщица продовольственной палатки номер шесть… Вас интересует…
— Панбархат, — прямо сказал Елизарьев.
— Покупка панбархата, — мягко поправила она и, дернув застежки муфты, принялась рыться в кармашке, шурша деньгами. — У меня записано… А вот, кажется, и мой вадемекум, — она извлекла темную книжку небольшого размера…
— Учились в высшей школе? — неожиданно спросил судья.
— Начинала.
— Что помешало окончить?
Борисоглебская обдала его мимолетным интимно-ласковым взглядом.
— Несчастное увлечение…
— А сейчас замужем?
— Любопытство — большой порок, — с шутливой назидательностью ответила она и тут же, словно боясь обидеть Елизарьева тоном, которым были сказаны эти слова, скромно добавила: — Я думаю, что вы пригласили меня…
— Не для легкого разговора, хотите сказать? — перехватил Елизарьев, с пристальным вниманием разглядывая необычную посетительницу. — Я объясняю вам причины, побудившие меня к такому вопросу.
— Не трудитесь, не трудитесь, — в голосе Борисоглебской снова зазвучали нотки бесцеремонной ласковости. — Вас удивляет, где я беру деньги на дорогие наряды?
— Нет, нет. Пока я интересуюсь лишь тем, сколько метров панбархата купили вы у Толоконниковой?
— Девять с четвертью… Вот запись в моем вадемекуме…
— Почему девять с четвертью?
— Два вечерних платья.
— Почему два?
— Женщина в тридцать лет должна быть всегда хорошо одета, — уклончиво ответила Борисоглебская… — Мой муж погиб во время железнодорожной катастрофы… Мы жили хорошо, имели на книжке, позже я продала дом…
— Кстати, не скажете ли, кто такая Толоконникова? Вот посмотрите, — судья постучал карандашом по развернутому газетному листу. — Ниже, в квадрате… Это не муж ее?
Борисоглебская подняла на судью озадаченные глаза, но ответила твердо:
— Да. Михаил Алексеевич — муж Толоконниковой.
— Превосходно, — судья помолчал. — Значит, муж купил эту сверхмодную ткань, причем у «себя», в своей секции, а жена предложила ее вам?
— Совершенно верно. Но ведь это была продажа без барыша…
После ухода Борисоглебской Елизарьев поднялся с кресла и, сунув руки в карманы, в раздумье прошелся по кабинету.
«Будем подытоживать. Муж и жена продают то, что покупают «у себя». Не спекулятивный ли это дуэт? А, быть может, трио?»
Он хорошо видел, как ненатуральна была в разговоре Борисоглебская — и этот тон внешней игры в задушевность, и желание блеснуть образованностью, которой, конечно же, не было, а лишь был один «вадемекум», шершавое, чужое слово, и эти улыбки, жесты…
Но какое же движение души пыталась она скрыть за этой мишурой? Чего хотела? Разве положение вчерашней ответчицы, с которой уже никто и ничего не требует, могло побудить ее к нечестной защите Толоконниковых? Не причастна ли она к их комбинациям?
В темных плешинках заиндевевшего окна празднично замелькали огни трамвая, и в тот же момент под белой шапкой освещенного тополя Елизарьев отчетливо увидел тонкую фигурку Борисоглебской — она стояла под руку с каким-то мужчиной.
«А возможно, и причастна!» — подумал он и, вернувшись, сел за стол.
Причастность Борисоглебской к делу Толоконниковых не подтвердилась.
А месяцем позднее уже не Николай Александрович, а народный судья Старовойтов торжественно читал в зале, переполненном публикой:
«…является установленным, что Толоконников Михаил Алексеевич, заведующий секцией шелка и шерсти промтоварного магазина № 11а, и жена его Толоконникова Анисья Даниловна длительное время спекулировали дорогими тканями».
И дальше:
«…является также установленным, что Толоконникова, реализуя отрезы шерстяной и шелковой материи, «била на психологию» своих многочисленных покупателей, оперируя в ателье, комиссионных магазинах, в жилых домах, общежитиях…».
Это было «новое слово» в спекуляции. Преступная чета превосходно обходилась без «толкучего» рынка, избегая опасностей, связанных с торговлей из-под полы.
Анисья Даниловна, внешне эффектная женщина, в изящной чудо-шубке с дорогими лисами, к полудню или около того появлялась в приемной ателье и скромно пристраивалась на диване. В особенно горячий час, когда приемная была полна модницами, она заводила политичный разговор с одной из соседок, сетуя на строгие нормы ателье.
— Представьте, не хватает каких-то пяти сантиметров и — на вот… Отказываются пошить платье. А какой креп-сатен! Так и бежит из рук… Взгляните.
Через несколько минут и Анисья Даниловна, и ее соседка, и диван исчезали в нахлынувшей толпе любопытных. Раздавались голоса непритворного восхищения:
— Ах, какой выразительный цвет!
— Чудесно, чудесно!..
Потом начинались предложения «уступить».
Толоконникова отводила их твердой рукой, но самоотверженные покупательницы продолжали атаки, не щадя своего кармана, и Анисья Даниловна с усталой улыбкой уступала.
…На суде были допрошены шесть покупательниц и в их числе Борисоглебская. В свидетельствах пяти речь шла о беззастенчивом барыше, и лишь Борисоглебская стояла на том, что она заплатила «копейку в копейку».
Создавалось впечатление, что она пытается бросить подсудимым спасательный круг. На суде не подтвердилось ее утверждение в том, что перед покупкой панбархата она продала дом. Были и другие факты, бросавшие тень на достоверность ее показаний.
Напрашивалась иная версия.
По-видимому, Борисоглебская была подручной Толоконниковых, также сбывавшей и шелк, и шерсть. Однажды они поссорились, Борисоглебская задержала в качестве трофея отрез панбархата, Анисья Даниловна обратилась и суд с иском. Но уже вскоре, поняв рискованность разговора в суде, она забила отбой — «прикройте!», и ссора в спекулятивном
