Убийство на улице Доброй Надежды. Два врача, одно преступление и правда, которую нельзя спрятать - Бенджамин Гилмер
Я сказал комиссии, что работа сельским врачом в Африке позволила мне увидеть пациентов так же, как видел их мой отец-священник – цельными одухотворенными человеческими существами. Эта работа потребовала от меня маминой настойчивости и любознательности. Она подразумевала подходить к оказанию помощи пациентам так же, как мой отчим-проповедник – как к необходимому акту милосердия, исцеления и смирения.
Это и есть то, что я принесу обитателям Кэйн-Крик в селькой глубинке Северной Каролины. Это мой земной долг.
По прошествии примерно тридцати минут я устало откинулся на спинку своего кресла. Мне показалось, что я выступил неплохо.
Уловить настроение членов комиссии было непросто. Мои друзья и наставники доктора Хек и Халковер были вроде бы полностью согласны, но на некоторых других лицах читалось сомнение. Я подумал, не сказал ли я чего-то невпопад или просто наговорил лишнего? Не переступил ли я тонкую грань между увлеченностью и самонадеянностью?
– А вы знаете, почему закрывали эту клинику? – спросил меня гендиректор медицинского центра доктор Текк Пенланд – широкоплечий спортивного телосложения мужчина в возрасте под семьдесят.
– В целом да, но подробности мне неизвестны.
Это было не совсем так. О происшествии в Кэйн-Крик знали все. Любимец местных жителей, врач, сходит с ума и убивает собственного отца. На следующий день он выходит на работу как ни в чем не бывало. Арест, суд. Бесследно исчезнувшие пальцы.
– А вы знаете, что вы и этот бывший врач – однофамильцы?
Я кивнул, и воцарилась долгая пауза. По выражению лиц присутствующих было ясно, что заполнить ее должен я. На самом деле это был их основной вопрос ко мне.
– Послушайте, я же понимаю, – сказал я. – Мы оба носим фамилию Гилмер. Возможно, поначалу пациентам это покажется странным. Но ведь на самом деле это просто совпадение. В этих местах людям не хватает медицинской помощи. Им нужен еще один семейный врач. Не думаю, что моя фамилия как-то скажется на их отношении ко мне, а если и скажется, то вряд ли надолго. Мне ясно одно: другой доктор Гилмер никак не повлияет на мое отношение к пациентам. Я готов принять этот риск.
Доктор Пенланд выглядел все еще не убежденным, но остальные испытали явное облегчение. Острый вопрос закрыт, можно двигаться дальше.
– Ну что же, наверное, мы услышали все, что должны были. Дадим вам знать в течение нескольких дней, – сказал Пенланд.
На самом деле им потребовалось несколько минут. Я только заходил на парковку, когда ко мне подбежал доктор Хек.
– Поздравляю. Тебя взяли, – сказал он.
По дороге домой я заскочил в продуктовый магазин и раскошелился на дорогой сыр и вино по десять долларов за бутылку. Сегодня вечером будем пировать.
«Ну-ка, покажись нам, докторсито!» – поддразнила меня моя жена Дейдре, когда я вошел в дом. Она каждый раз называла меня так, на испанский манер, чтобы напомнить о временах нашей работы в эквадорской больнице.
Мы познакомились в начале 2000-х годов в летнем лагере для талантливых школьников в Северной Каролине. Я преподавал там нейробиологию, а Дейдре – современный танец. Мы влюбились друг в друга за эпистемиологическими дискуссиями о роли нейронов в танцевальном искусстве и обсуждением маршрутов совместных путешествий. Я не смог устоять перед ее любознательностью, жизнерадостностью и тонким чувством юмора. Во время учебы на медицинском факультете я раз в пару недель пересекал на своей видавшей виды «хонде» все Восточное побережье, чтобы повидаться с Дейдре в Нью-Йорке.
Но по-настоящему мы сблизились после того, как я уговорил ее провести со мной лето в самой известной психиатрической клинике Северной Каролины, где я проходил свою первую студенческую практику, работая с пациентками подросткового возраста, пережившими тяжелую психологическую травму. Дейдре согласилась собрать вещички, приехать в Моргантон и учить моих пациенток йоге только ради того, чтобы быть со мной. Тогда я понял, что хочу жениться на ней. Не каждая женщина способна на такое.
Уложив сына спать, мы с женой расположились с бокалами вина на заднем крыльце дома. В то время Каю было два года, и угомонить его было непросто. К тому же он наверняка почувствовал радостное возбуждение своих родителей.
– Помнишь, что здесь творилось, когда мы купили этот дом? – спросила Дейдре, вытянув ноги прямо перед собой. Она была на седьмом месяце беременности, поэтому бокал вина в ее руке имел скорее символическое значение. Сделав маленький глоток, она передала его мне. – Казалось, этот двор нам в жизни не расчистить. Помнишь, какой бардак нам достался?
– Я боялся, что мы так и не рассчитаемся по этой ипотеке, – сказал я.
– Может, еще и не рассчитаемся. Тебе придется вкалывать по полной программе, – ответила Дейдре с улыбкой.
Мы немного помолчали, глядя на июньских светлячков. Несколько лет экономии на всем. Жизнь великовозрастного студента-медика и профессиональной артистки было трудно назвать спокойной и устроенной. Но этим вечером все, похоже, стало на свои места. Сидя на крыльце нашего общего дома и прислушиваясь к тихому посапыванию нашего сына, я подумал: «А знаешь что? Наверное, теперь у нас точно все получится».
– Мы же всегда этого хотели. Наконец-то у меня есть работа, которая будет кормить и позволит рассчитываться за наш общий дом, – сказал я.
– И еще один ребенок, – продолжила Дейдре, положив ладони на живот.
– Начинается новая жизнь. Наверное, трудные времена позади, – произнес я.
– Хорошо, если бы ты оказался прав, – ответила Дейдре.
А я был неправ. Совсем неправ.
3
Кэйн-Крик
В мой первый рабочий день я проснулся пораньше. Тихо выбрался из кровати, чтобы не разбудить Дейдре, взял в гардеробной мою самую формальную рубашку, заглянул в спальню Кая и потихоньку спустился на кухню выпить кофе. Я принял душ и побрился еще до рассвета и в шесть утра уже сидел в машине. Первые солнечные лучи уже пробивались сквозь ветки сосен. Выехав из Эшвилла, я задумался о предстоящем дне.
Что принесут эти первые часы в качестве полноценного доктора? Как пройдет знакомство с персоналом и пациентами – людьми, с которыми мне, возможно, предстоит работать всю жизнь?
Пейзажи вокруг шоссе были восхитительны: вековые леса, блистающие утренней росой опушки, извилистые горные ручьи. Казалось, что большой город (так сельские жители этих мест называли Эшвилл) остался на другом
