Перед лицом закона - Вениамин Константинович Шалагинов
— Да. Хотелось поглядеть сверху можно ли было предупредить происшествие сигналами с земли…
— А в составе суда у вас сидели авиаторы?
— Нет. Бравые пехотинцы.
— Бравые-то — бравые… Кстати, кто у вас вызывает заседателей?
Я посмотрел на него с удивлением: кому не известно, что заседателей во всех судах — военных и невоенных — вызывают секретари?
— Вот они вам и удружили, — сказал Елизарьев. — Почему бы, скажите, на дело о воздушном происшествии не пригласить авиаторов? А?.. Помнится, в Бердске народный суд рассматривал как-то дело о железнодорожной аварии… С полустанка отправился балластный состав. На закруглении машинист глянул в хвост и испугался — там что-то прыгало и металось, как черт на привязи. Остановились и выяснили: к последней платформе была прицеплена старенькая дрезина. Качнуло ее, бросило — и куча железок… Виновным оказался дорожный мастер. Не желая перегонять дрезину вручную, он отправил ее на правах «зайца» — подкатил, прицепил — и все. Дорожного мастера за эту аварию осудили. Но суд наделал при этом столько «открытий» в железнодорожном деле, что в окружном суде схватились за голову и отменили приговор. Дело передали мне и тут же позвонили. Я получил три совета. Первый — прогуляться на железнодорожную станцию, походить, поглядеть, поспрашивать, поучиться; второй — почитать кое-какие книжки и третий — пригласить заседателями знающих транспортников. Так вот, о третьем совете. Беру список, вижу: паровозный машинист-наставник. Вызываю. Приходит рабочий — усатый, степенный, большерукий… Опыт у него богатейший. Короче говоря, дело это мы разрешили правильно. В самом деле, подумайте только. Дела у нас разные. И неплохо бы сегодня быть врачом, завтра — инженером, послезавтра — авиатором. Но для судьи это невозможно. Зато это возможно для суда в целом, для коллегии.
Прощаясь, я спросил:
— Ну, а как с науками?
— Перевалил на второй курс. А уж кончать, видимо, придется после войны.
Вскоре Елизарьев уехал на фронт. Мы не виделись до конца войны, и лишь понаслышке я знал, что он служил в войсках Северо-Западного, 2-го Белорусского, 3-го Прибалтийского фронтов[9].
Тяжба о ребенке
Отбушевала воина. Я встретил Елизарьева в солнечный день в Новосибирске. Он шел мне навстречу уже в гражданском костюме, похудевший, белозубый и, казалось, помолодевший.
Мы горячо обнялись и потом долго бродили по городу, жадно расспрашивая друг друга о пережитом за эти годы. Но наговориться так и не успели, условившись на другой день вместе поехать на рыбалку.
Вечереет. Я лежу у костра лицом к реке. Тепло. Где то внизу, под обрывом, шумно плюхнется в воде сорвавшийся с берега ком глины, в ведре у костра плещется рыба, гулко звучат голоса.
Нас четверо: кроме меня и Елизарьева, двое наших общих друзей. Сырая черемуха шипит на огне и, пылкая, осыпает нас пеплом, дым стелется к реке. Дразняще пахнет закипающая уха.
Я отлучаюсь за дровами в прибрежную рощицу, и когда возвращаюсь, Елизарьев что-то рассказывает. Обернувшись ко мне, он поясняет:
— Вспоминаю одно трудное дело… Так вот, в девятнадцатом году, в Барнауле белые расстреляли большевика-подпольщика Петрова. Дня через два его жена получила предостерегающую записку от товарищей: «За вами придут». Ей угрожала судьба мужа. Из записки явствовало, что каратели явятся через час-полтора.
Надо сказать, что за окном мела злая декабрьская метель, и поэтому бегство с двумя детьми для слабой женщины, оставшейся к тому же без средств, означало ту же смерть.
Тогда, торопливо одевшись и закутав восьмилетнего сына в башлык и ватник, женщина взяла на руки крошку-девочку и постучалась к соседу по квартире. Это был официант железнодорожного ресторана, человек хороший, сочувственно относившийся к революции. «Я вас прошу, приютите мою Таню, — попросила она. — Ненадолго, очень ненадолго… Каких-нибудь два-три дня, и я вернусь…» Официант посмотрел на укутанного в башлык хлопца. «А этот?» — «Этот со мной». И сосед молча взял девочку.
Такова предыстория.
Иван Петрович Ластиков — так звали официанта — вскоре же перебрался в Новониколаевск. Мать Тани, скитавшаяся по таежному Алтаю, вернулась в Барнаул спустя год. След девочки потерялся. Начались длительные настойчивые поиски: справки, запросы, тревожные, умоляющие письма, объявления в газетах. Лишь через десять лет, живя к этому времени в Москве, Петрова получила официальное уведомление о том, что Ластиков живет в Новосибирске.
Она сейчас же собралась, приехала в Новосибирск и объяснилась с Ластиковым. Подробностей этого объяснения я не знаю, но уже на другой день она обратилась в суд, с иском об отобрании ребенка. В этом суде я был народным судьей.
Вы уже решили, видимо, вернуть Таню матери? Признаюсь, так думал и я, пока не открыл судебного заседания.
Впрочем, не буду забегать вперед…
Как и положено по закону, первой говорила истица. Это была черноволосая красивая женщина, бледная и как-то по-особенному сосредоточенная. В ее глазах, почти немигающих, полных горячего блеска, угадывались воля, мысль. Вся ее речь была словно раздумьем над своим несчастьем.
Она говорила: «Я приехала не затем, чтобы взять Таню. Я боялась того, что сейчас случилось, — боялась, что сама Таня не признает меня матерью. Я слишком, слишком поздно приехала, и в этом и моя вина. Долгие годы она звала отцом другого человека, десять лет ей был отцом не ее отец. И поэтому естественно спросить: надо ли возвращать Таню сейчас к тому далекому времени, когда я оставила ее Ивану Петровичу? Правильно ли лишать ее отца? Пусть будет так, как есть, — таким было мое первое решение. Но я постоянно томилась одной мыслью: легко ли живется ей, как ее воспитывают, какую судьбу ей готовят? И вот я в доме, где живет Ластиков, в громадном общем дворе, что соединяет две улицы. Разыскиваю дочь, хожу по закоулкам двора, а сама страшусь этой встречи. И вдруг увидела ее… С бледного детского лица на меня хмуро и равнодушно смотрели глаза моего покойного мужа. Передо мной стояла робкая голенастая девочка, с недостаточно осмысленным лицом, совсем не такая, какой я ее представляла. Можно и не говорить, что я тогда перечувствовала, но стоит сказать, почему я переменила принятое решение. Я узнала, что в квартире у Ластикова неспокойно, бывают выпивки, что там в присутствии Тани разыгрываются всякие сцены, что с девочкой при этом не считаются, ее не берегут… И я пришла в суд. Я мать, но прошу вас не этим именем. Мать всегда пристрастна в своей любви к детям. Решите сами. Может быть, я не права в своей просьбе. Я боюсь ошибки, боюсь повредить Тане».
При этих словах в притихшем зале мелькнул платок, а заседательница, сидевшая от меня справа, шумно подвинулась со стулом.
Я
