Неукротимая - Гленнон Дойл Мелтон

было опыте, который мне встречался, как в современности, так и в истории, у меня создается впечатление, что все мы функционируем примерно одинаково… Мы раним людей, а люди ранят нас. Мы чувствуем себя брошенными, недостаточно хорошими, больными, уставшими. У нас есть нереализованные мечты и глубокие сожаления. Мы уверены, что родились для чего-то большего, но в то же время нам кажется, что даже того, что у нас уже есть, мы не заслуживаем. Можем испытывать восторг, а в следующую секунду вдруг растерять вообще все эмоции. Жалеем, что родители недостаточно старались для нас. Жалеем, что недостаточно стараемся для своих детей. Мы предаем и нас предают. Мы лжем и нам лгут. Мы прощаемся с питомцами, местами и людьми, без которых, казалось бы, нам просто не прожить. Мы так боимся смерти. А еще очень боимся жизни. Мы влюбляемся и забываем, в нас влюбляются и нас забывают. Мы задаемся вопросом, не повлияет ли то, что случилось прошлой ночью, на последующую жизнь, а вдруг из-за этого мы начнем бояться близости. Мы живем с кипящей яростью в груди. Мы потеем, опухаем, пускаем газы, у нас блестят лбы. Мы любим своих детей, хотим завести детей или же не хотим вовсе. Мы живем в состоянии постоянной войны со своими телами, умами и душами. И друг с другом. Жалеем, что не сказали им все, пока они еще были живы. Но они пока живы, а мы все равно ничего не говорим. И знаем, что не скажем. Мы не понимаем себя. Не понимаем, почему мы раним тех, кого любим. Мы жаждем прощения. И не можем простить. Не понимаем Бога. Верим. И не верим совсем и ни во что. Мы одиноки. И хотим, чтобы нас оставили в покое. Хотим быть частью чего-то. Хотим быть любимыми. Хотим любви. Очень хотим.

И если все это – наш общий всечеловеческий опыт, откуда же тогда взялась идея, что есть какой-то другой, лучший, более совершенный и правильный мир людской? Где тот не поломанный человек, у которого механизм работает, как надо, с которым мы все сравниваем свои неидеальные жизни? Кто она, эта идеальная женщина? Где она? Что из себя представляет ее жизнь, если в ней нет всего этого?

Я освободилась, когда поняла, что моя проблема не в том, что я не могу стать правильным, хорошим человеком. Проблема в том, что я не могу стать призраком. И если я перестану к этому стремиться, то и проблемы никакой не будет.

Если вам некомфортно от того, что вы испытываете острую боль, ярость, тоску или смятение, помните – у вас нет проблем, вы просто живой человек. Быть человеком трудно не потому, что вы живете неправильно, это трудно именно тогда, когда вы все делаете правильно. Вы никогда не измените этот факт, поэтому измените свое убеждение, что жизнь должна быть легкой прогулкой.

Я больше никогда не назову себя поломанной, ущербной или несовершенной. Я перестану гоняться за призраками, потому что эта погоня меня утомила. И еще потому, что я теперь взрослая женщина и больше не верю в призраков.

Так что позвольте мне переписать ту строчку из мемуаров, в которой я описывала себя. Пусть она теперь выглядит так:

Мне сорок лет. У меня растут волосы на подбородке. Я вся – боль да противоречия. Я безупречна. Во мне все как надо. И по-другому не будет.

И больше меня не тревожат никакие призраки.

Улыбки

Два Рождества тому назад мы с сестрой подарили родителям чек, чтобы они купили себе путевку в Париж. Они были так тронуты и горды, что вставили этот чек в рамочку, так и не обналичив, и повесили на стену в своей гостиной. В этом году мы удвоили усилия. Мы сами купили им билеты и решили собственноручно привезти родителей в город, который они всегда мечтали увидеть. Остановились в маленькой квартирке, из которой открывался вид на Эйфелеву башню. До этого я никогда не бывала в Европе. И она совершенно меня очаровала.

Париж – элегантный город, подернутый почтенной сединой. Находясь там, я почувствовала себя элегантной и молодой. Это помогло мне простить Америку за то, что мы такие высокомерные и злобные. В Париже, где так много развалин древних бань, гильотин и церквей, которым больше тысячи лет, все прелести и изъяны человечества собираются в прекраснейшую фреску. Америка по сравнению с ней кажется такой новой. А мы все еще воображаем себя завоевателями и ренегатами. Все еще пытаемся быть «первыми» во всем. Можете себе вообразить? Мы только и делаем, что боремся за внимание неких родителей, которых на самом деле нет. От этого становишься нервным. А Париж не нервничает. Он спокоен и уверен. Его трудно чем-то напугать или удивить, он уже знает слова всех песен. Всё в Париже, на что ни кинь взгляд, укрепляло меня в мысли, что лидеры этого мира приходят и уходят, здания строятся и рушатся, революции начинаются и заканчиваются, всё, каким бы грандиозным оно ни было, не вечно. Париж говорит: «Мы здесь ненадолго. Так что давайте присядем и насладимся хорошим кофе, славной компанией и свежим горячим хлебом». В Париже больше чувствуешь себя человеком, потому что там у тебя, возможно, просто больше времени, чтобы этому научиться.

Когда мы были в Лувре и вошли в зал с Моной Лизой, мы увидели, что перед картиной толпится по меньшей мере сотня человек, и все толкаются, суетятся, делают бесконечные селфи.

Я разглядывала ее издалека, пытаясь оценить. И, честно говоря, совершенно не поняла, откуда весь этот ажиотаж. Интересно, поняли ли это люди из толкучки или они просто делали вид, что поняли? В какой-то момент ко мне подошла женщина и встала рядом.

– Знаете, существует одна теория насчет ее улыбки. Хотите узнать?

– Да, пожалуйста.

– Мона Лиза и ее муж потеряли первого ребенка. Спустя какое-то время муж заказал у да Винчи этот портрет, чтобы отпраздновать рождение другого ребенка. Мона Лиза ни разу не улыбнулась во время сеанса. Говорят, да Винчи просил ее улыбнуться хоть немного, но она отказывалась. Мона Лиза не уступила, потому что не хотела, чтобы радость от рождения ребенка стерла боль от потери первого. Ее загадочная полуулыбка – это воплощение приглушенного счастья. А может, и не приглушенного, может, это и есть радость и горе одновременно. У нее вид женщины, которая познала, что такое исполнение мечты, но все равно носит в себе память о мечте потерянной. Она хотела, чтобы на портрете запечатлелась вся ее жизнь. Хотела, чтобы все