Неукротимая - Гленнон Дойл Мелтон

В этот момент Боль становится невыносимой, не побороть. Да и навык я растеряла. Я не сжимаюсь, не каменею, задержав дыхание, не отвожу взгляд. Я позволяю Боли накрыть меня с головой.

Сначала меня с силой бьет понимание, что однажды ситуация перевернется. И я буду стоять на месте матери, глядя, как моя дочь прощается с бабушкой. А потом, не успеешь глазом моргнуть, как моя дочь будет наблюдать за тем, как со мной прощается моя внучка. Я не гоню их, я проживаю эти мысли, картины и чувства до капли. А они глубоки и очень горьки.

Насытившись, Боль несет меня дальше. Я как будто сама стала Болью. Огромным Вместилищем Боли, которую несет это прощание, в котором и любовь, и красота, и нежность, и тоска, и пока я сижу рядом с бабушкой и мамой, неожиданно понимаю, что рядом сидят и все остальные. Все те, кто жил, любил и терял. Я думала, что, приехав сюда, переступлю порог и увижу смерть, но оказалось, я шагнула в жизнь. Окунулась в Боль, уверенная, что это мой персональный источник горя, а нашла в нем все человечество. Предалась одиночеству, на которое Боль обрекает, но вдруг познала единство. Здесь, в сердце Боли, рядом со мной были все те, кто когда-либо впервые брал на руки своего ребенка или держал за руку умирающую бабушку, или прощался с любовью. Мы вместе. Вот оно, то самое «Мы», «Нам» с постера в классной комнате Джоси. «Мы» окунаемся в Боль. Но Нам она по плечу. По плечу прожить эту жизнь. По плечу уметь любить отчаянно и глубоко. И по плечу терять все то, что мы любим, потому что такова испокон веков была судьба любого человека с открытым сердцем, глазами и руками.

Боль – это не недостаток. Боль – наше место встречи. Кружок для храбрых и любящих. То место, куда ты попадаешь один, но уходишь вместе со всеми. В Боли живет любовь.

Боль никогда не говорила мне: Рано или поздно это закончится, так что лучше беги. Она говорила: Рано или поздно это закончится, так что задержись подольше.

И я задержалась. Я держала в своей ладони тонкую, как папиросная бумага, ручку Элис Флэггерти. Поглаживала обручальное кольцо, которое она все носила даже спустя двадцать шесть лет после того, как не стало дедушки.

– Я люблю тебя, солнышко, – говорила она.

– И я люблю тебя, бабуль, – говорила я.

– Ты уж позаботься, пожалуйста, о моей девочке вместо меня, – попросила она.

Вот и все. Я не сказала ей ничего действительно значимого. Оказалось, что прощание по большей части состоит из касаний: четок, рук, воспоминаний, любви. Я коснулась губами бабушкиного теплого и мягкого лба. А после встала и вышла из комнаты. Мама вышла за мной. Закрыла за мной дверь, и какое-то время мы просто стояли в коридоре, обнявшись, пытаясь унять дрожь. Мы вместе проделали очень важное путешествие, ступили на земли, куда лишь храбрые ходят, и это изменило нас.

Мама отвезла меня обратно в аэропорт. Я села на очередной самолет, на сей раз – в Вирджинию. На месте меня встретил папа и сразу отвез в роддом. Когда я вошла в палату, сестра посмотрела на меня со своей больничной койки. Потом опустила взгляд на маленький сверток у себя в руках. И снова подняла.

– Сестренка, познакомься со своей племяшкой, Элис Флэггерти.

Я взяла малышку Элис на руки и опустилась с ней в кресло-качалку, стоящее рядом с койкой сестры. Сначала коснулась ручек Элис Флэггерти. Они были пурпурными и тоненькими, как бумага. Затем я заметила серо-голубые глаза. Она смотрела прямо на меня. Это были глаза, постигшие все тайны Вселенной. И они говорили мне: Привет. А вот и я. Жизнь продолжается.

После того, как я бросила пить, я уже никогда не могла сказать, что у меня все в порядке – такого не было ни на миг. Я чувствовала усталость, страх, злость. Я бывала в шоке, а бывала разочарована. Страшно подавлена и встревожена. Восхищалась. Заходилась восторгом. Переполнялась счастьем до краев. И Боль всегда была тут как тут, чтобы напомнить мне: И это тоже пройдет. Так что насладись.

И живи.

Призраки

Я родилась чуть поломанной, и в эту трещину просочилась излишняя чувствительность.

Небольшой отрывок того бреда, который я написала про себя в своих первых мемуарах

В двадцать лет я верила, что где-то в мире существует идеальная женщина. Она просыпается – и уже красивая. У нее не бывает отеков, прыщей, черных точек и морщин, волосы у нее лежат объемно и пушисто, она бесстрашная, ей везет в любви, она спокойная и уверенная в себе. Ее жизнь… легкая. И эта идеальная женщина преследовала меня, точно призрак. Я из кожи вон лезла, стараясь стать ею.

В тридцать я показала этому призраку средний палец. Я бросила попытки стать идеальной женщиной и решила «отдать должное своей неидеальности». И объявила о создании новой личности: ИЗМУЧЕННЫЙ ЧЕЛОВЕК! Я заявляла во всеуслышание всякому, кто готов был слушать: «Я – ходячее бедствие и горжусь этим! Обожаю эту косячную версию Человека, воплощением которой являюсь! Я сломана и прекрасна! Накось выкуси, Идеальная женщина!»

Но и тогда проблема никуда не делась: ведь я все еще верила, что где-то существует некий идеал, до которого я не дотягиваю. Все еще верила в призраков. И просто решила жить вопреки совершенству, а не в погоне за ним. В какой-то степени бунт – не меньшая клетка, чем покорность. И то и другое обрекает нас превратить свое существование в постоянную реакцию на чью-то чужую жизнь вместо того, чтобы строить свою. Быть свободным не означает быть за или против какой-то идеи, это означает создать свою с нуля.

Пару лет назад Опра Уинфри брала у меня интервью по поводу выхода моих первых мемуаров. Она открыла книгу и зачитала оттуда вслух: «Я родилась чуть поломанной». Помолчала секунду, а затем подняла взгляд и спросила:

– Вы и сейчас считаете себя такой? Поломанной женщиной?

Я посмотрела на нее и ответила:

– Нет, вообще-то нет. С этими словами глупость какая-то вышла. Думаю, именно поэтому Иисус писал только на песке.

Когда что-то поломано – это значит, оно не работает, как должно. Когда человек «поломан» – это значит, что он функционирует как-то не так, как положено функционировать людям. Когда я размышляю о своем опыте или том, которым со мной честно поделились другие, или вообще каком бы то ни