Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
– А зачем справки брать? – завела новую шарманку «дочка лейтенанта Шмидта». – Надо пройти тест ДНК, три капли крови, и всё будет ясно.
«Моей крови на всех аферистов не хватит!» – с присущим ей остроумием ответит прославленная балерина журналистам, которым никак не хотелось отпускать «вкусный» инфоповод. Такой славы у Майи Михайловны ещё не было. Ток-шоу на главных телеканалах готовы были у её знаменитых ног валяться, только бы она пришла в студию. Можно ничего не рассказывать – хотя бы попозировать. Её московский адвокат, опытный и известный, станет уговаривать Плисецкую согласиться. Она в ответ пришлёт ему факс, где крупными буквами восемь раз написано слово «НЕТ». В такой защите её правда не нуждалась. Да и зачем доставлять удовольствие лондонской тёте?
Глава шестая
Эра езерская. «Один свет в окошке»
«Один свет в окошке – моя ленинградская двоюродная сестра Эра Езерская, дочь Лизы. Красивое, бесстрашное, участливое, чистое существо».
И это своё трепетное отношение к Эрочке Майя не изменит никогда. Ленинградская кузина оказалась единственной из близких родственников, в ком Майя Михайловна не чаяла души до конца дней своих.
Трудно было в это поверить. Кротостью она не отличалась. Кротость – это «возлюби ближнего твоего, как самого себя». А смирение – не её стихия. Сама признавалась. «Кротким нравом я никогда не отличалась, а чаще всего была так просто несносна. Всю жизнь этим доставляла массу проблем близким».
Она действительно была реалистом. Причём честным.
– Так Эра жива! – сказал мне Азарий Михайлович Плисецкий в один из своих приездов в Москву. – Я на днях с ней разговаривал. Ногу только сломала, выходя из машины.
– Простите, а сколько же ей лет?
– Да уже за девяносто. Могу дать номер телефона.
И я понял, что дорог каждый божий день. Адрес был истинно петербургский. Улица Таврическая. И дом тоже – знаменитого архитектора Хренова. Правда, и вид был типичный для современного Петербурга: лепнина осыпается, кованые решётки тусклые. Но выяснилось, что из дворового колодца попадаешь в другой корпус этого дома, и уже не столь роскошный. В нём в царские времена жили люди победнее. И вход не столь парадный, а главное – крутейшая винтовая лестница. Лифта нет. О-ё-ёй, как же по ней Плисецкая поднималась, у неё же совершенно измученные ноги?!
– Она шутила, что это вместо класса. Она любила здесь бывать, даже останавливаться. Вот её комната. – Эра Иосифовна открывает дверь в небольшую, как говорили в старые времена, светёлку, метра три на три. – Если её что-то радовало, то радовало, а если нет, то нет. Для Майечки в жизни всё было в двух цветах: или чёрное, или белое, – вспоминает Эра Езерская.
– Почему? – пытаюсь осторожно расспросить, надеясь услышать какую-то феерическую историю.
– А вот так, – чеканно отвечает она, не оставляя никаких надежд на объяснения.
Хотя она как никто знала все тайны легенды балета. Они дружили с самого раннего детства. Есть чудом сохранившаяся старенькая, размытая временем фотография, на которой запечатлены две безмятежные глазастые девчушки, они даже не догадываются о своём потрясающем будущем. Майя в Ленинград приезжала с детства: тогда ещё бабушка была жива.
Эре Иосифовне за девяносто, в конце 2024 года она сломала шейку бедра, выходя из своей машины в заснеженном питерском дворе-колодце. Бог ты мой, водит машину, причём зимой! После травмы, которую в её возрасте, да и люди помоложе обычно с трудом переживают, она уже бодро спускается по винтовой лестнице своего старинного дома. Сама ходит в магазин. Одним словом, живёт обычной жизнью.
У меня, когда я поднимался первый раз, сильно закружилась голова. А ведь Плисецкая столько лет ходила по этой лестнице, закрученной так, что звёзды в глазах сверкают и хочется иметь крылья, чтобы взлететь на площадку у двери, где-то там высоко-высоко. Но ничего, Майя Михайловна до конца жизни преодолевала высокие ступеньки на пути к той квартире, где в любое время дня и ночи её всегда ждали.
Для Плисецкой это было родное место. Не Мариинский театр, не Эрмитаж, не Летний сад, а эта сильно перестроенная, не слишком просторная, но очень петербургская квартира, расположенная в задней части знаменитого доходного дома. С окнами в классический питерский двор-колодец. Не изысканный, фасадный, с ажурным архитектурным плетением, а простой, дворницкий. Даже будучи знаменитой, приезжая на гастроли или концерты, она любила здесь останавливаться. Никаких гостиниц. И с аппетитом ела всё то, что готовила Эра.
– В молодости, когда Майя приезжала, мы шли гулять по городу. И она часто предлагала: а давай в булочную заглянем, хочу сушки погрызть. Целый день могли грызть.
Даже потом, после президентских приёмов и королевских раутов, высокой кухни и невиданных деликатесов она не требовала для себя ничего вельможного. «Варила борщ, и она ела с удовольствием», – говорит Эра Езерская.
Нет, конечно, было и такое, что Плисецкая с Щедриным жили в Ленинграде (Петербурге) в шикарных отелях. Тогда Эра садилась в свою самую немодную машину «запорожец» и ехала к ним, возила по городу. Да, они могли воспользоваться полагающимся лимузином, но с Эрочкой было приятнее и радостнее. Когда Щедрин и Плисецкая впервые приехали в Ленинград уже как муж и жена, Родион попросился сесть рядом с ней, – чтобы увидеть, хорошо ли Эрочка водит, можно ли ей доверить его драгоценную Майю. Ничего, остался доволен. Больше не волновался.
– Майя, правда, могла настаивать, когда спешили, проехать на красный свет, но я отказывалась.
– Она не обижалась, не требовала?
– Да нет, всё спокойно. Тем более я успевала доехать быстро.
Вся ее квартира в фотографиях Плисецкой. Ей до сих пор интересно всё, что о Майе пишут и показывают. Эра Иосифовна помнит её премьеры. Первый раз она была как раз на «Раймонде».
– Понимаете, она на сцене жила: если надо ликовать – ликовала, если требовалось грустить – грустила. Но при этом что-то своё придумывала, ей на сцене было лучше, чем в жизни, можно сказать и так, – вспоминает Езерская. – Мои родители говорили: «Мишина дочка очень музыкальная оказалась».
И конечно, разговор не мог не зайти об отношениях с родственниками.
– Вот вы за всю жизнь не разругались ни разу, она очень любила вас, но с другими – прямо-таки война. Как с той же тёткой Суламифью.
– Это из-за Миши. Мита хотела, чтобы Майя с ним танцевала, а Майя – ни в какую. Рахиль разрывалась между дочкой и сестрой. Но Майя непокорная. Если не захочет, то не захочет. Она ведь бунтарка. А нам было просто хорошо друг с другом. Значит, я «белая» оказалась, понимаете? Если что случалось, я садилась в поезд и ехала к ней в Москву. Сидели на кухне, разговаривали.
В квартире Майи в Щепкинском переулке, рядом с Большим театром, Эра не раз бывала. Да, там было очень шумно, в театр или из театра постоянно возили декорации большие грузовые машины. Майя не могла спать. У неё от этого грохота и бессонница хроническая появилась. Она потом всю жизнь будет на снотворном. Шутила: «Я за жизнь один раз только нормально спала – в поезде из Вены в Рим». Эра как-то ей пожаловалась, что плохо спит. Она тут же отсыпала ей своих таблеток.
– Знаете, когда я вышла замуж и поменяла фамилию, она была немного расстроена. Зачем ты сделала это?! Езерская – это так хорошо звучит для сцены.
– А вы собирались в актрисы?
– Нет. Но она вот так рассуждала.
– И не было желания стать балериной?
– А зачем? У меня хорошая профессия была.
Эра всю жизнь занималась Арктикой. Преподавала в единственном в мире
