Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
Пытаюсь приоткрыть ещё одну семейную тайну. Майя, как и Эру, очень любила брата Александра, который сестру не просто любил – заботился. Занимался её бытом, когда она ещё не была замужем, организовывал концерты. К сожалению, Александр рано умер. На похоронах Майи не было. Хотя она из Москвы не уезжала.
– Вы знаете, почему так случилось, что она не попрощалась с любимым братом?
Молчит. Чувствуется, подбирает слова.
– Она накануне попрощалась. Не хотела, чтобы его похороны превратились в представление. Она ведь была уже очень популярна. Все бы её обсуждали. Алик умер во время операции на сердце. В «кремлёвке». Знаете, когда он танцевал и поднимал партнёршу, за него всегда переживали, чтобы он смог благополучно её опустить, – сердце начинало учащённо биться. У дяди Азария Азарина тоже было больное сердце. Алик ждал вызова на операцию за границу. Но в документы закралась ошибка. А времени было в обрез. Решились делать в Москве. Но после операции сердце не заработало. Я выехала в Москву. Что творилось с Рахилью – сына-то каково хоронить?! Народу было столько! В Доме искусств, где панихида проходила, всё время слышалось только: «Где Майя? Нет её…» Я держала Рахиль под руку. Она сквозь слёзы и говорит: «Майя в Москве, но не придёт. Иначе это будет спектакль с участием Плисецкой».
А когда умерла Рахиль, ни Майи, ни Родиона в Москве не оказалось. И не смогли приехать вовремя.
Робик (так Эра по-прежнему, как в молодости, называет Щедрина) звонил, приезжая в Петербург: «Я в городе, повидаемся». Останавливался он в «Астории», приглашал Эру на спектакли к Валерию Гергиеву. При встречах оба плакали, вновь и вновь вспоминая Майю.
«Когда мне 80 лет исполнилось, были с Майей на торжестве. Букет был – что-то невообразимое. Майя с людьми очень просто общалась. Никаких “свысока”.
Однажды мы зашли здесь у нас в рыбный магазин, это было так давно, там паника случилась. Майю не узнать было невозможно. Через несколько дней я опять зашла туда, ко мне бросается продавщица: “Это была Плисецкая?! Я так люблю балет! Если вам что-то нужно, то ко мне”. Вот так я поимела блат, – смеётся она задорно. – Я всегда, когда ехала в Москву, заходила туда. Что-то брала. В Москве была её выставка в Бахрушинском музее, костюмы выставлялись. И она предложила подписать буклет: “Как зовут продавщицу рыбного?” – “Анна Павловна”. Да ещё и Анна Павловна!
За ней всегда поклонники ездили. Я захожу как-то в наш двор, иду с работы, мне навстречу моя приятельница:
– А что, Плисецкая приехала?
– А ты откуда это взяла?
– Так в садике полно поклонников. Прослышали, что Майя должна зайти в квартиру 13.
Может быть, это было тогда же, когда Майя приезжала со Славой. Первого, кого я увидела рядом с ней, был Слава Голубин, её партнёр. Красавец был.
Она с ним к нам несколько раз приезжала. И я очень хорошо помню, что в один из приездов она вдруг говорит, что нет Славы больше, повесился. Что-то запил. От него начали все уходить. У них уже не было отношений. Вот с Лиепой они расписались действительно, но быстренько разошлись.
А поклонники толпой так и ездили за ней. Их была целая группа, во главе с Шурой. В 1965 году я с сыном Мариком была на её даче. Так там находилась не только Рахиль, но и Шура. Марик и она очень подружились. Она была одинокая, эта Шура, а Майя и Робик стали ей как семья…»
Как там у Майи про Эру было сказано? «Красивое, бесстрашное, участливое, чистое существо…» Такой она и осталась.
Она всю жизнь пребывала рядом, но держалась в тени. Для неё великая балерина – просто «моя Майечка».
– А почему вы всю жизнь молчали, никогда не давали интервью? Что, Майя не разрешала?
– А не просили!
И я чувствую этот, словно высеченный из гранита плисецкий стиль разговора. И эта гордая, несмотря на годы, осанка, и невероятная лебединая шея. И вся эта несгибаемая порода, которую за версту видно…
Глава седьмая
Агриппина ваганова: «поехали со мной!.. “Лебединое” такое сделаем, что чертям тошно будет!»
«Говорила же мне Семёнова: “Поезжай, ведь Ваганова умрёт, и ты никогда себе этого не простишь!”».
Эти слова Плисецкая будет повторять не раз. Хотя она совершенно не из тех людей, кто жалеет о несбывшемся. Что было, то было. Чего не было, – тому и не бывать. Такая простая философия. Как кружка воды.
Но о том, что не поехала вслед за Вагановой в Ленинград, когда та, не прижившись в Большом и вернувшись домой, настойчиво звала её с собой, тосковала страшно.
«Поехали со мной! Мы с тобой “Лебединое” такое сделаем, что чертям тошно будет!» – уговаривала Ваганова. Знала, чем соблазнить Майю. Казалось, Плисецкая так и полетит на крыльях. Лебединых.
Не полетела. Не оставила хотя бы на время любимый Большой театр. И всю жизнь мучилась от этой мысли, которая её прямо-таки преследовала.
По воспоминаниям Азария Плисецкого, незадолго до смерти Майи Михайловны они с Щедриным были в Вербье, на юге Швейцарии. Азарий приехал повидаться, – живёт недалеко, в Лозанне. Без конца гуляли по округе – и вспоминали, вспоминали. Речь зашла о Вагановой. И было видно, что Плисецкую это терзало. Словно всё было вчера.
Азарий попытался возразить:
– Слава богу, что ты этого не сделала, Ваганова попыталась бы тебя укротить, вы наверняка поссорились бы.
Он уверен, что свободолюбивая, несгибаемая Майя в конце концов схлестнулась бы с Вагановой. Наставником Агриппина Яковлевна была авторитарным.
– Если бы я остался с Шостаковичем, тот меня как композитора задавил бы своим величием, – неожиданно поддержал Щедрин.
Но переубедить Майю было невозможно. Хотя, казалось бы, жизнь прожита – и прожита не зря. Плисецкая стала великой балериной, ей рукоплескал весь мир. Её именем названа планета. Но вот же характер – любимую занозу так и не вытащила из сердца.
В этом была вся Плисецкая: рьяное стремление не останавливаться, рваться к новому, доводя себя до исступления.
А на Ваганову она просто молилась. Понимала, что Агриппина Яковлевна может дать ей то, что она так неутомимо ищет. Майя всегда знала, чего хотела.
Они ведь пересеклись совсем ненадолго. Ваганова занималась с балериной во время войны, когда жила четыре месяца в Москве и вела класс для солистов Большого театра. В дневнике Майи отмечен первый день занятий – 25 августа 1943 года. А 14 сентября она записала: «Сегодня исполнилось 20 дней, как я занимаюсь с Вагановой».
После выхода в 1948 году третьего издания учебника «Основы классического танца» Ваганова подарила его Плисецкой с надписью: «Моей дорогой, любимой Майе, чтобы она чаще вспоминала о моих уроках».
Как тут не помнить?! Ваганова ей показала, к примеру, такой приём исполнения ранверсе, что Майя тут же сорвала аплодисменты. Её грубоватая, простецкая манера советовать давала намного больше, чем многочасовые изматывающие классы по технике.
Плисецкую с юности поедом ела тоска по классической школе, которую, как она считала, в нужной мере ей так никто толком и не дал. До всего в основном доходила сама.
Майя иногда писала Вагановой письма. В одном из них (от 8 апреля 1950 года) Плисецкая призналась, что «то время, когда я занималась с Вами, дало мне так много, что я до сих пор это чувствую».
Даже занимаясь у родного дяди, любимого Асафа, знаменитого танцовщика и выдающегося педагога, она помнила замечания Вагановой. Плисецкая считала, что после её уроков танцевала лучше, правильнее – именно в смысле техники. А уж эмоции были при ней всегда, этому никто не научит.
В Российском государственном архиве литературы и искусства я нашёл набросок статьи Плисецкой о Вагановой «Мои встречи с ней».
«Мне посчастливилось заниматься у Агриппины
