Майя Плисецкая - Николай Александрович Ефимович
Цель была явно другая. Суламифи важно отвоевать место не только в истории театра, но и в той эпохе балетного искусства, имя которой «Плисецкая». Она успешно прошла большую школу Большого театра, жёсткую и жестокую. Где каждый день – борьба амбиций, характеров, где судьбы пожирает пламя интриг и властной воли.
В Большом готовилась премьера балета «Дон Кихот». Центральная партия Китри – у Суламифи Мессерер.
Из книги «Суламифь. Фрагменты воспоминаний»:
«И вот перед началом генеральной репетиции меня вызывает к себе в кабинет директор Габович. На лице скорбь и сочувствие.
– Понимаешь, – говорит, – какое дело. Я знаю, глупость страшная, ты так это и воспринимай, не обижайся, но Китри будет танцевать артистка Софья Головкина. Она, правда, эту партию не репетировала, но полна энтузиазма. Есть приказ тебя снять и поставить на премьеру Головкину.
– Чей приказ? – сорвался у меня голос до шёпота.
Габович поднял покорный взор вверх. Имея в виду, не Господь. Как и сегодня, балетные интриги порой затевались на государственном уровне. Я – в слёзы. Директор тактично вышел из кабинета, оставив меня переживать беду в одиночестве. Сижу плачу.
Но вы, наверно, уже заметили: есть у меня одно свойство – я норовлю пробивать лбом китайские стены, когда они вдруг передо мной возникают. Возможно, этому меня научил балетный труд, где настойчивость должна быть с сумасшедшинкой. Да и борьба на водной дорожке – во что бы то ни стало приду первой! – пожалуй, закалила. Вижу у Габовича на столе список телефонов кремлёвской вертушки. Культурой тогда ведала в ЦК Розалия Самойловна Землячка, одна из последних старых большевиков, вернее, большевичек, уцелевших после террора тридцатых годов в правительстве. Нахожу в списке её номер, звоню напрямую: отлучают, говорю, от партии. Не коммунистической, правда, – партии Китри. Но тем не менее несправедливо. Землячка попросила подождать у телефона, она, мол, вскоре перезвонит. Минуты через три в трубке действительно рокочет её бас: “Товарищ Мессерер, спокойно танцуйте премьеру. Храпченко свой приказ отменил”.
Эк оно что! Значит – Храпченко, сам тогдашний министр культуры. Не помня себя от радости, я понеслась вниз, как раз – первый выход Китри. Соня Головкина стоит в закулисье, готовится. “Вон отсюда!” – крикнула я сгоряча и вылетела в прыжке на сцену. Выразилась я на самом деле даже похлеще. Резковата бывала в молодости, что уж тут скрывать. Однако в антракте Головкина подошла ко мне и без всякой злобы сказала:
– Ничего страшного, я станцую следующий спектакль».
И стало ясно, что бой только начался. Но Суламифь не из тех, кто отступает. Могла зубами, как раненый зверь, вырвать свою добычу, уже было утащенную.
А разве Майе Плисецкой не приходилось попадать в такую же ситуацию?! В ещё большем масштабе. Она уже билась не просто за роль, а за каждый свой спектакль – «Кармен», «Чайка». «Болеро», «Анна Каренина»… Трудно не почувствовать стальную семейную породу, неколебимый фамильный характер, с которым действительно лбом стены прошибали.
Когда между ними пробежала чёрная кошка, точно знали только они сами. Существует версия одного из старинных поклонников Плисецкой, который помнит ещё и маму Рахиль. Однажды Майя и Суламифь танцевали вместе в «Дон Кихоте». А какие у Плисецкой там прыжки, баллоны – зал бесновался от восторга. И Суламифь не могла не заметить, кому аплодируют больше, на кого реагируют чаще. И когда они в одной машине возвращались из театра домой, чувствовалось какое-то напряжение. Больше вместе они не выступали.
Но это явно очередной миф. Вместе они никогда не танцевали ведущих партий. Если бы даже такое и было, то один спектакль в их жизни ничего не решал.
А вот как объясняет историю вражды Эра Езерская, любимая двоюродная сестра Майи из Петербурга: «Суламифь хотела, чтобы Майя танцевала с её сыном Мишей. А Майя если чего-то не хотела, то заставить её было невозможно. Плисецкая сама выбирала, с кем ей танцевать. Даже Григорович не мог заставить».
Миша – поздний ребёнок Суламифи Мессерер, единственный. В те времена балерине рожать – ставить крест на сценической карьере. И всё же почти в 40 лет она родила сына. И почти с пелёнок молилась на него, приглядываясь, балетным ли он родился. Чем дальше он рос, тем больше одолевала мысль, что мальчик – новый Нижинский. Она, безусловно, сделала всё, чтобы он выбрал балетную стезю. И когда Михаил оканчивал училище, было ясно, что путь у него один – на сцену Большого театра. Суламифь даже выстроила его дебют – Зигфрид в «Лебедином озере». И очень важно было, с кем он выйдет в паре. Ну, конечно, с Плисецкой, а с кем ещё?! Звезда, да к тому же кузина.
Но не тут-то было. Плисецкая отказалась танцевать с Михаилом. И не потому, что он был младше на 20 лет, – у неё были и такие партнёры. И не потому, что она сама выбирала, с кем танцевать: тут всё-таки родня, как не порадеть. Но Плисецкая всегда сама добивалась своего успеха. И родственник ты или не родственник, покажи, на что способен. Она любила талант. Когда перед гастролями в Будапеште осталась без партнёра, тут же попросила дирекцию театра вызвать молодого Мариса Лиепу аж из Риги! Она видела его на только что прошедших в Москве гастролях латышской балетной труппы. Он танцевал, как бог!
Так что уговоры станцевать с Мишей на неё не действовали. Её смущало всё: и то, что танцевал он, видимо, не столь ярко, как ей хотелось, и то, что ещё до спектакля всё училище знало, что у Миши – дебют в Большом театре с Плисецкой.
«На моё смущение и робкие возражения было отрезано: “Ты мне всем обязана. Это что же, я зря хлопотала за твою мать и воспротивилась, когда пришли забирать тебя в детский дом?”».
Похоже, это и стало последней каплей. Как говорится, запрещённый приём. Позже в своих мемуарах Плисецкая с горечью, но честно расскажет о своих тяжёлых отношениях с именитой тётей-коллегой.
Из книги «Я, Майя Плисецкая…»:
«Мои отношения с Митой самые запутанные. И чтобы быть объективной, потребуются усилия. Обещаю постараться. Балерина была техничная, напористая (в жизни тоже напористая), выносливая, танцевала почти весь репертуар в Большом. Но чувства линии не было. Делала людям много добра, но потом подолгу истязала их, требуя за добро непомерную плату. Потому люди сторонились её – ничего, кроме горечи, попрекающий человек не вызывает. У Миты я жила, когда мать посадили в тюрьму. И совершенно обожала её. Не меньше, чем мать, иногда казалось, даже больше. Но она в расплату за добро каждый день больно унижала меня. И моя любовь мало-помалу стала уходить. Это она заставила меня разлюбить её. Не сразу это удалось. А когда удалось, то навсегда. Мита садистски жалила меня попрёками. Ты ешь мой хлеб, ты спишь на моей постели, ты носишь мою одежду. Однажды, не вытерпев, совсем как чеховский Ванька Жуков, я написала матери в ссылку в Чимкент письмо. Запечатала его. Мита почувствовала это, “перехватила” и приласкала меня. Тут же я ей всё простила и письмо порвала. Венцом притязаний было требование танцевать “Лебединое” с её сыном, кончавшим хореографическое училище…»
Вот так, шаг за шагом, они поссорились на всю жизнь. В 1980 году педагог-балетмейстер Суламифь Мессерер и танцовщик Михаил Мессерер попросили политического убежища в американском посольстве в Токио. Казалось, их с Майей дороги разошлись навсегда.
Тётя немало поездит по миру с мастер-классами, в итоге осядет в Лондоне, подружится с Нинет де Валуа, создательницей Королевской школы балета, станет там преподавать. Сведёт судьба и с так любимым Плисецкой Бежаром. Знал ли он о плохих отношениях Суламифи и Майи – не важно. Его всегда интересовало только творчество.
Вообще судьба
