Перед лицом закона - Вениамин Константинович Шалагинов

— Нет.

— И не по торговой?

— Тоже нет. Судья.

«Ремонтер» оживляется.

— Тогда, брательник, покурим. Я ведь тоже причастен к этому делу, — с возбуждением говорит он и ловит карман своего полушубка.

— Заседатель?

— Какое там!

— Судился, что ли?

— И не это, — машет он кисетом и вдруг спохватывается. — А вы, часом, не знаете докладчика?

— Кого?

— Главного судейского докладчика. Он в Новосибирске сидит. Не знаете?..

Мы садимся на подножку машины.

Тянет дурманящим ароматом багульника, попискивают одинокие птицы, самокрутка «ремонтера» загорается с шипением и треском.

— Плохие корешки и в самосад попали, — объясняет он и, пыхнув дымком, плотнее запахивает полушубок. — Так вот. Есть у меня племянник на Алтае. По сестре. Парнишка с огоньком, трудящий. Тракторист, гармонист и прочая. Человек приметный: старики — и те перед ним шайку ломают: «Василь Васильич!..» Так… Перед масляной за недельку получил я от него письмо. Получил и глазам не верю. Сижу, — отписывает Василь, — в каталажке. Бабку одну решил по нечаянности. Дали десять лет. Прошу, дескать, вас, дорогой дядюшка, и всякое такое, — словом, просит сгонять в Новосибирск, там, дескать, будут разбирать его кассацию. «Тьфу, дьявол, — думаю, — такого у нас и в роду не было…» Поплевал, поругался, а что делать — поехал. Денька два трясся в почтовом вагоне, молчал, думал. Соседи резались на моем сундучке в дурака, а я себе — одно: «Василь, Василь, да что ж это?» А как приехали — прямо в суд. Прихожу, стучусь к секретарше… Секретарша обходительная такая. «В ту вон дверь, — говорит, — идите, там, говорит, докладчик по вашему делу». «Не по моему, — я — ей, — по племянникову». «Да все равно, — торопит, — идите скорей, вот-вот состоится заседание»… Что ж, иду. А из дверей выходит человек с папками. «Вы, — спрашиваю, — докладчик?» Улыбается. «А вы кто?» — говорит. «Парилов, — отвечаю, — Иннокентий Павлович, а племяша, мол, фамилия — так-то». Нахмурился тот человек. «Опоздал, — говорит, — старина, только что разобрали его дело». — Я так и ахнул. Пол-Сибири отмахал — и зря! А докладчик говорит: «Не падай духом, Иннокентий Павлович». И тут же объяснил, что приговор они отменили и что назначено, дескать, переследствие. Я, конечно, воскрес. «Интересно, — говорю, — знать вашу фамилию?» — «А это, — отвечает, — тебе без пользы»…

— Ну, а как с племянником-то?

— Освободили. Нашли того, кто виноват, а его освободили. Василь-то, оказалось, ни при чем.

— А докладчик — стар, молод?

— Да как вам сказать… Годов тридцати пяти. Дядька ничего, в теле. Не шибко велик, но крепок. Человек, видать, из народа. И обличья простецкого — бритый, со смешинкой…

Я начинаю догадываться, о ком повествует словоохотливый ремонтник.

— Не Елизарьев его фамилия?

— Он! Точно он! Я потом дознался у секретарши, — оживляется Иннокентий Павлович. — Так вы его знаете? Тогда, брательник, принимайте поручение. Скажите ему спасибо. И от меня и от Васьки. Я ведь в тот час на одной ноге из суда выскочил — ни здравствуй, ни прощай.

Он помолчал и продолжал раздумчиво:

— Нелегкое это дело — другого судить. Не так разве? Иной, раз, поди, чужую вину и глазом не видно, и умом не поймешь. Ее только сердцем взять можно…

…«Спасибо» от Парилова я передал Елизарьеву лишь два года спустя при следующей встрече. По своему обыкновению он снял очки, что-то припоминая, потом переспросил:

— Парилов? Ах, вот что!

Я попросил его рассказать о подробностях этого дела, потом сам прочитал кое-какие документы, имевшие к нему отношение, и теперь могу воспроизвести обстоятельства с достаточной полнотой.

…Убийство произошло ночью. Милиционер прибыл на рассвете. Посреди горенки, застланной маково-ярким домотканым половиком, лежала мертвая старуха, а рядом беззаботно и сладко почивал здоровенный парень. Соломенный его чуб свалялся, рубаха была испачкана глиной, под глазом цвел синяк. В углу над божницей лиловел язычок лампадки. У порога, как два памятника, стояли понятые. С улицы к серевшим окнам липли зеваки.

Поощряемый вниманием любопытных, милиционер с подчеркнутой деловитостью обошел старуху, исследовал половик, заглянул в загнеток, потом в сундук с разной ветошью и сел к столу. Составив протокол, он принялся будить спящего.

Парень мычал и на толчки, которые он, должно быть, воспринимал, как заигрывание, добродушно похохатывал. Согнать с себя дрему он спьяну никак не мог.

— Казнить его, злодея! Порешил бабку и еще жеребятится! — негодовали собравшиеся.

Наконец парень разлепил глаза, круглые, бессмысленные, и сразу же попытался было запеть, но от нового толчка поспешно сел.

— Твоя работа? — мрачно спросил его милиционер, показывая на старуху.

Парня обдало дрожью. Хмель с него слетел окончательно.

— Мертвая?

— Тебе лучше знать. Вставай, допрос снимать буду…

Через некоторое время народный суд Уч-Пристанского района Алтайского края слушал дело гражданина Н. Председательствовал народный заседатель, временно замещавший судью.

— Не отрицаю… Не помню, правда… по пьянке… — отвечал подсудимый на вопрос, признает ли он себя виновным.

— Отвечайте определеннее.

— Что ж… С вечера я гулял на свадьбе… Пили, конечно… танцы там… то, другое… Помню, гармонь мою кто-то уронил. Еще помню, как шли домой. За Старой падью, на мостике устроили перепляс. Потом я сидел у дороги… Кто-то еще фуражку с меня сорвал. Аннушка вроде. Бегал я за ней. Никита тут встревал что-то. С ним тоже барахтался. А может и не с ним. Еще у бабкиного крыльца «На сопках Маньчжурии» играл… А что дальше — хотите верьте, хотите нет, — не знаю. Может, и помял ее, нечаянным делом… Одним словом, не помню. А как проснулся: сбоку — она, а вот так — милиционер, да у порога дядя Митяй: «Под корень, — говорит, — его…» Это меня, значит. Вот и все. В общем, судите. Посколь по бумагам я — значит, я…

На руках парня были обнаружены отчетливые знаки борьбы: синяки, царапины. Сундук старой бабки, жившей, кстати, довольно богато, был открыт. Судьи пришли к мысли, что убийца не довершил своего дела — был сражен хмелем, и, допросив Никиту, Аннушку и еще двух-трех свидетелей, признали подсудимого виновным…

По жалобе осужденного дело поступило в Новосибирский областной суд.

— Я прочел его, — рассказывал Елизарьев, — с каким-то смутным, неясным чувством… Осужденный в своей кассационной жалобе не отрицал самого преступления. Он лишь просил о смягчении своей участи. Как ни странно, но он считал себя злодеем, соглашался с судьями, что ему надо сидеть, и лишь просил — поменьше. Осужденный искал частичной пощады… Естественно, мы не видели этого деревенского красавца, не слушали свидетелей — перед нами была только бумага. Но и бумага действовала настораживающе. В ней чего-то недоставало, хотя и неясно было, чего именно. Я перечитал дело раз, другой и доложил на коллегии. Решили приговор