Сердце Японской империи. Истории тех, кто был забыт - Венди Мацумура

Таким образом, отчет министерства подтверждал, что самопровозглашенные асамские иппанмины не нарушали закон, решая вопрос доступа к общинным территориям, и утвердил главенство всеобщего согласия – подразумевалось, что давать его будут жители-иппанмины, – для определения, кого можно считать доказавшим свою поколенческую связь с общиной. Заключение вторило февральскому ответу районного собрания: «Невозможно ограничить свободу правообладателей, основанную на прецеденте»[220]. Данная формулировка подчеркивает прозорливость северян, заявлявших, что их отстранение от общинной собственности в конечном итоге основывалось на отрицании самого их существования, стирании поколенческого опыта совместного проживания на одной территории. Покуда мир, позволявший иппанминам действовать по общему согласию, продолжал существовать, закон оставался инструментом насилия над бураку.

Огораживание и император Сёва

Пример Асамы показывает, что не было никакой надежды на подобие классовой солидарности между фермерами-арендаторами бураку и не-бураку, несмотря на наличие тесных связей между работавшими в префектуре «Суйхэйся» и СЯФ, а также на общую для всех нищету. Это заставляет задуматься: было ли все настолько безнадежно, потому что регион имел серьезное символическое, духовное и политическое значение, являясь местом нахождения Великого храма Исэ? Что стало с отношениями, веками регулировавшимися местными удзико[221] и храмами, после того как эти институции через процесс огораживания вошли в национальную иерархическую систему под управлением Бюро храмов? Хотя данные изменения, безусловно, влияли на то, как воображались и происходили в реальности эпизоды примирения и конфликтные ситуации, это массовое исключение буракуминов из сообщества Асамы нельзя полностью объяснить с помощью готовых концепций типа структуры или идеологии, которые легли в основу современных споров об имперской системе.

Борьба бураку в Асаме и Маэмуре (о ней речь пойдет дальше), ставшая ответом на их исключение из общины, подчеркивает, что школы Роно и Кодза[222] были неспособны адекватно описать в марксистских терминах те препятствия, которые империя ставила на пути возникновения революционной ситуации в Японии. Ни одна из этих школ не могла полностью объяснить, насколько пагубным для сообщества были постоянные трансформации путем консенсуса и необходимость подтверждать свою легитимность перед существующим правовым режимом. Исследователи наследия Иноматы Цунао обращаются к этой теме, поскольку она касается дискриминации бураку, и утверждают, что недостаточно говорить об имперской системе как об идеологическом или феодальном пережитке: она глубоко укоренилась в повседневной жизни деревни.

Цумура Такаси, писавший для журнала «Иномата кэнкю» («Исследования Иноматы»), в августе 1975 года начал публиковать серию эссе, в которых рассуждал об отношениях между СЯФ и «Движением за освобождение бураку» в предвоенный период. Говоря о влиянии на эти отношения и на национальную политику «Суйхэйся» так называемых «Тезисов» Коминтерна 1927, 1931 и 1932 годов, Цумура выделяет два аспекта. Во-первых, он снова напоминает о высказывании Мацумуры Тиитиро: «бураку существуют, потому что существует император», – отмечая важность отражения духовной и религиозной связи между ними. Во-вторых, он доказывает, что при анализе отношений государства и капитала важно иметь в виду те способы, которыми самые бедные слои общества (в том числе многие общины бураку) исключались из революционной борьбы с капиталом либо же их участие подвергалось сомнению. Другими словами, чтобы понимать, как работала дискриминация бураку, нужно учитывать, как организации типа «Суйхэйся» понимали революционную борьбу в тот момент[223]. Поскольку отношения между людьми и организациями были укоренены в политической практике, устоявшиеся представления, которые разделяло большинство, были изменчивы по своей природе, наша задача – отразить в анализе эту изменчивость.

Ряд конфликтов, вспыхнувших в районе Маэмура, части деревни Сана в провинции Таки, к северо-западу от Асамы, позволяют предположить, что те, кто боролся против исключения бураку из общин, смогли создать крохотные островки солидарности. Как будет описано далее, эта солидарность по большей части рождалась, когда люди откладывали решение национального вопроса и объединялись вместо этого против общего врага – землевладельцев, превращающих свои привилегии в правовые гарантии, что, в свою очередь, укрепляло их социально-экономическое положение в деревне. Иномата описывает эту позицию в «Обедневших крестьянских сообществах»: «Землевладельцы, являвшиеся лишь владельцами земли издольщика[224], номинально приобретали индивидуальные имущественные права и на бумаге, и в реальности, злоупотребляя своими новыми законными полномочиями и пользуясь более высоким положением в патриархальной системе, а также экономической силой, которую они имели в прошлом»[225].

Буракуминов отстранили от церемонии приготовления моти, центрального действа в ритуале Дайдзёсай, проводимого в честь восшествия на трон императора Сёва[226], что вызвало их всеобщее возмущение[227]. Однако это нельзя списать на их желание быть частью идеологии «император-нация». Как раз в ходе протеста против отстранения от церемонии приготовления моти они поняли, что их отодвинули от участия в делах деревни гораздо дальше, чем они предполагали ранее[228]. Встраивание Маэмуры в национальную железнодорожную сеть и сопутствующие преобразования окружающего ландшафта открывали перед местной элитой заманчивые перспективы, совсем как было с земельной реорганизацией в Асаме.

Строительство железной дороги Кисэ под управлением конгломерата «Судзуки сётэн» родом из Кобэ началось в декабре 1920 года и стало ярким примером обогащения местных элит, превративших свое политическое влияние в экономический капитал. В благодарность за содействие строительству группа иппанминов, связанных с находящимся рядом храмом Амида-дэра буддийской школы Коясан Сингон, получила права на владение землей, которую субподрядчик строительства железной дороги из Канагавы, компания «Токай когё», отдала району[229]. Президент компании Имаидзуми Фукудзи передал права на землю вдоль планируемого железнодорожного полотна, которую купил в 1921 году, трем лицам в конце 1922-го, после завершения первой фазы строительства – от Ороки до Тосихары. Они воспользовались этими подарками, чтобы приумножить свое богатство и влияние в общинах, оказывая небольшие, но важные услуги другим жителям. За это время границы – по большей части неформальные – между восточной и западной частями Маэмуры, разделявшие иппанминов и буракуминов, стали более непроходимыми.

Несколькими годами позже, летом 1930 года, напряжение в Маэмуре обострилось. Если 5 августа газета «Суйхэй симбун» писала, что буракумины из квартала Хигаси уже добились извинения за дискриминацию и получили доступ к части общинных земель, то петиция, поданная в деревенское собрание деревни Сана 28 августа, демонстрирует, что жители Хигаси с помощью активистов хотели расширить классовый аспект своей борьбы с местными элитами, работая с обнищавшими фермерами, тоже сильно пострадавшими в результате огораживаний после Первой мировой войны:

Катастрофическая рецессия снизила цены на нашу сельхозпродукцию, при том что удобрения не подешевели. Налоги и цены на электричество остаются высокими. Единственная доступная нам вспомогательная деятельность,