Интервью - Томас Клейтон Вулф
«Я не понимаю, почему общественное сознание следует понимать как некий набор догм».
«Год назад я уехал за границу после четырех-пяти лет работы, чувствовал себя уставшим, измотанным, не надеялся на книгу, не представлял, что ее примут, думал, что она с треском провалится. Во многом это была физическая реакция. Было замечательно вернуться и обнаружить, что я получил хоть какое-то признание. Потребовалось четыре или пять дней, чтобы это впиталось в меня, и все это время я чувствовал себя так, словно был полон шампанского и все время чувствовал себя хорошо. Это было величайшее счастье, но, по правде говоря, сейчас я от него устал».
«Писатель в молодости думает, что слава – это то, что ему нужно. Он придает слишком большое значение успеху – похвале, прибыли и женщинам, но с возрастом обнаруживает, что больше всего жаждет расти, совершенствовать свою работу, увеличивать силу и масштаб своего опыта. Мне тридцать пять лет, я был бы неправдив, если бы сказал, что мне все еще не нравится тот вид успеха, о котором я говорил, но я не думаю, что он значит для меня так много, как когда-то».
«В двадцать или в двадцать один год я считал себя остроумным, как черт, мог впитывать целые философии и экономические доктрины одну за другой. Но теперь в моей голове все бьется, и, насколько эти идеи ценны, они должны прийти через медленный процесс роста. Что касается творческого письма, то здесь нужно использовать то, что у вас есть. Молодой писатель имеет дело с голыми фактами своего собственного опыта, вводит Билла Джонса или Тома Гранта – часто тонко замаскированную версию того, что он может думать о себе, – а затем строит свою историю вокруг этой фигуры. И здесь я могу сказать вот что об «автобиографическом письме» и «автобиографических писателях» – меня часто обвиняли в том, что я являюсь таковым. Я думаю, что часто причиной того, что человек является «автобиографическим писателем» (а каждый человек, так или иначе является таковым), является не то, что этот человек хочет оправдать себя или сделать из себя героя, а просто потому, что он писатель, у которого есть желание и стремление писать, человек, который должен писать, но никогда не писал, и поэтому ничего не знает о писательстве, поэтому вводит фигуру под названием Билл Джонс или Том Грант, просто потому что это самый простой способ, с которого он может начать, своего рода ручка, за которую он может держаться».
«По мере того как вы продвигаетесь вперед, то, что вы пишете, все меньше касается Билла как личности, чтобы оправдать себя, и вы способны расширить опыт так, что опыт Билла или Тома становится интересным и значимым для вас только с точки зрения его связи с общим человечеством, с точки зрения созвучия с общим человечеством, и если это не социальное сознание, то я не знаю, что это такое, черт возьми».
«Что бы вы ни писали, это должно вытекать из вашей жизни. Вы не можете писать о том, о чем не знаете, и что вам не принадлежит: вы должны писать о том, что знаете, и что вам принадлежит. Вы не вернетесь после четырех или пяти месяцев в Европе изменившимся человеком. Я не могу проглотить все целиком; я должен попотеть и потрудиться. Художник должен расти, иначе ему конец, а рост – дело не быстрое; я также не верю во внезапное обращение или откровение с горы Святого Свитуна. Это верно для художника, я думаю, больше, чем для кого-либо другого. Есть люди, которые впитывают все в одночасье, но в итоге может получиться так, что некоторые из тех, кому приходится пробивать себе дорогу собственными силами, проложат более глубокую борозду».
«Писатель двадцати или двадцати двух лет, который творит, – чертовски самовлюбленный эгоист, у которого есть своя фишка на плече. Если кто-то говорит, что он не умеет писать, он становится еще более высокомерным, ведет себя свысока и смотрит на всю жизнь как на отражение своей собственной личности. С возрастом вы начинаете терять это. Я много думал о вещах, которые меня окружают, и у меня появилось более глубокое и широкое чувство по отношению к ним, и это пришло не потому, что я прочитал об этом в книге. Эти вещи приходят в процессе жизни, пота и переживаний».
«Я думаю, что книга должна опираться на талант ее автора. У вас может быть великий пролетарский романист, или великий религиозный романист, или великий исторический романист, но прежде всего у вас должен быть великий романист, и все, от пролетарского до религиозного романа, что расширит разнообразие и диапазон литературы, – это то, что должно быть развито».
«Berliner Tageblatt», 5 августа 1936 года
В начале августа Олимпийские игры были в самом разгаре. Каждый день после обеда Гитлер сидел в своей ложе на стадионе. За день до интервью с Вулфом американское трио в составе Джесси Оуэнса, Ральфа Меткалфа и Фрэнка Уайкоффа заняло первое, второе и четвертое места в финале забега на сто метров.
Несмотря на волнение, вызванное Олимпийскими играми, Берлин 1936 года не стал для Вулфа тем захватывающим событием, которое было годом ранее. Его друзья были осторожны и осмотрительны в своих высказываниях, а город пронизывал неопределенный страх. Тем не менее, некоторое время неугомонная жизнерадостность Вулфа сохранялась, несколько затмевая зловещее присутствие вездесущих военных.
Хайнц Ледиг-Ровольт, сын немецкого издателя Вулфа, организовал интервью с ним в его номере в отеле «Hotel am Zoo» на Курфюрстендамм. Статья была озаглавлена «Мы говорим о Томасе Вулфе». Журналист Х. Х. (по другим данным) привел с собой высокую, красивую прусскую блондинку, которая сразу же привлекла внимание Вулфа. Ее звали Теа Фолькер, она должна была сделать рисунок Вулфа, чтобы сопроводить им напечатанное интервью. Вулф был немедленно очарован этой прекрасной валькирией и настолько отвлекся на нее, что на задаваемые ему вопросы давал краткие и часто несвязные ответы. Несколько раз его другу Ледигу-Ровольту приходилось рассказывать интервьюеру анекдоты о Вулфе (драка на Октоберфесте, история с галантерейщиком), чтобы компенсировать рассеянность Вулфа.
Перевод этого интервью с немецкого на английский осуществил профессор Клаус Ланцингер из Университета Нотр-Дам.
Если учесть его кудрявые волосы, то его рост составляет всего два метра [шесть футов, шесть дюймов]. С этой высоты ему открывается великолепный вид на окружающий
