Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

Глава 16

Охранители и освободители

В начале декабря 1815 года Александр I вернулся в Петербург после почти полуторагодового отсутствия, обусловленного Венским конгрессом и последующими странствиями по Европе. Сразу же в российской столице начались приготовления к двум свадьбам в Императорской семье. 12/24 января 1816 года великая княгиня Екатерина Павловна стала женой наследного принца Вюртембергского Вильгельма, который осенью того же года взошел на трон, сделав свою супругу королевой Вюртембергской. А 9/21 февраля еще одна сестра Александра I, Анна Павловна, вышла замуж за принца Оранского Виллема, наследника короны Нидерландов.

Казалось бы, две свадьбы подряд создавали праздничную атмосферу в Зимнем дворце и должны были дать Александру чувство семейного счастья. Но многие современники отмечали, что после возвращения из Европы император сделался «скучен и сердит». При въезде в Петербург он вновь отказался от каких-либо изъявлений народного восторга по поводу «долгожданного прибытия»; да, сказать честно, его и не было – народ уже начал привыкать к длительному отсутствию царя на родине. А в глубине собственной души Александр все еще сильно переживал разрыв с Марией Нарышкиной, с которой хотел бы не расставаться до конца жизни. Его личное одиночество еще больше усугублялось теперь, когда его покидали сестры – и особенно столь близкая ему Екатерина Павловна, которой Александр привык поверять свои самые скрытые от внешних наблюдателей душевные переживания.

В апреле Екатерина Павловна переехала с мужем в Штутгарт. Спустя 9 месяцев, в январе 1817 года, Александр отправил ей с Балашовым личное письмо – ничто в нем не указывало на изменившийся статус Екатерины Павловны, то есть на то, что русский царь пишет королеве другого государства. Напротив, Александр по-прежнему старался быть с ней предельно искренним, благодарил Бога за ее семейное счастье и рождение у нее дочери, говорил, что ему очень хочется вновь увидеться с ней, но он не знает еще, когда и как это сможет произойти. О себе же Александр сообщал в нескольких емких выражениях: «Вы спрашиваете, дорогой друг, что я делаю? Все то же, то есть все более привыкаю подчиняться Предначертаниям Провидения и даже нахожу некое удовлетворение в том уединении, в котором нахожусь»[444].

Они действительно встретились в следующем году, когда Александр I направился на конгресс в Аахене, а по окончании конгресса Екатерина Павловна даже устроила императору прекрасный прием в Штутгарте в последних числах ноября 1818 года. Но едва Александр I вернулся в самом конце декабря в Петербург, его настигла ужасная весть – Екатерина Павловна внезапно скончалась от апоплексического удара во время череды новогодних празднеств. Новость глубоко потрясла Александра и еще больше повлияла на замкнутость императора в себе, свойственную для последнего периода его царствования.

Эти новые черты характера императора, его добровольное уединение не только замечали многие уже с начала 1816 года, но сказывались они и на личных судьбах людей, искавших с ним встречи. 2 февраля 1816 года в Петербург приехал Н. М. Карамзин. Еще в 1803 году он добился должности придворного историографа и, живя в подмосковной усадьбе Остафьево, погрузился в изучение русских летописей. Теперь Карамзин окончил первые восемь томов «Истории государства Российского», но ему нужны были средства для их издания, а также право печатания без предварительной цензуры, которым Карамзин как любой уважающий себя историк чрезвычайно дорожил, но даровать которое мог лишь сам император.

Наличие придворных связей вроде бы гарантировало, что Карамзин быстро получит у Александра I такое разрешение. В Петербурге Карамзин в первую очередь встретился с великой княгиней Екатериной Павловной, которая приблизила его к себе еще в ту пору, когда в тверском дворце формировала дворянскую оппозицию для борьбы со Сперанским. Но сразу после свадьбы великая княгиня была погружена в собственные дела и, хотя и приняла Карамзина вежливо, ничего определенного ему не обещала. Столь же безрезультатно закончился и его визит к императрице Марии Федоровне: та дала понять, что целиком занята подготовкой к замужеству своей последней дочери. Петербургское общество тепло приняло историографа, он не раз читал главы из «Истории…» в великосветских салонах, но сам при этом ютился в дешевых меблированных комнатах, считая, в какую сумму ему обходится каждый новый день в Петербурге, и не зная, когда же наконец его примет Александр I. Во дворце обер-гофмаршал объявил Карамзину, что в нужное время передаст ему повеление явиться с «Историей…» прямо в кабинет Александра I. Это означало одно – ждать.

Карамзин не мог уехать, не решив вопроса о публикации своего главного творения. За долгие дни ожидания он однажды увидел императора на балу, но тот не стал с ним заговаривать и даже не подал виду, что узнал. Но высокопоставленные знакомые, среди которых был граф Иоанн Каподистрия, подтверждали – Александр I собирается его принять. «Видишь, как трудно войти в святилище Его кабинета!» – восклицал Карамзин в письме к жене спустя больше трех недель ожидания. Во время нового визита к Екатерине Павловне в начале марта Карамзин решился просить разрешения уехать обратно в Москву, на что получил ответ: «Нет, должно ожидать приказаний Его Величества». Окруженный атмосферой всеобщего восхищения (искреннего или нет, Бог весть!), историограф чувствовал, что его «душат здесь под розами». Каподистрия, правда, утешал его: «Государь во все это время еще никого не принимал у себя в кабинете»[445].

И это было правдой! Еще в середине декабря 1815 года из Дерпта в Петербург прибыл профессор Паррот. Отсюда он направил Александру I одно за другим семь (!) безответных писем, не получая из дворца никаких вестей, кроме слов царского камердинера, что ответ последует. Через полтора месяца, полностью исчерпав все свои средства на жизнь в столице, Паррот вынужден был уехать. Главная проблема профессора заключалась в том, что он все еще видел в императоре прекраснодушного, чистого молодого человека, искренне стремящегося деятельно служить собственному народу, даровать ему свободу и благоденствие, – Паррот постоянно транслировал Александру в своих письмах именно этот образ, но, по-видимому, сам Александр уже не хотел встречаться с таким своим отражением из прошлого. Прощальные слова Паррота в письме, где он, наконец, признает свой полный разрыв с императором, исполнены горечи и скорби не только за себя, но и за всех «желающих добра людей», которым довелось оказаться вблизи трона. Во время обратной дороги в Дерпт у Паррота пошла горлом кровь, многолетняя дружба с Александром I едва не стоила ему жизни.

А в то же самое время ведь был простой и даже наилегчайший способ получить аудиенцию у Александра I. Вот только Паррот по определению, в силу характера его личных отношений с императором, не мог к нему прибегнуть; Карамзин же долгое время чурался его, считая этот