Александр I - Андрей Юрьевич Андреев
Очень ярко об этом свидетельствует переписка Александра I с князем А. Н. Голицыным, перед которым царь продолжал раскрывать свои религиозные чувства в их неразрывном единстве с политическими принципами и делами. Царь подчеркивал: он противостоит «всеобщему заговору карбонариев, радикальных уравнителей и революционеров всех мастей», которые принадлежат к «антихристианским сектам», «исповедуют так называемую философию Вольтера и прочих» и мечтают ниспровергнуть «не правительства, а саму Религию Спасителя». И победить этот «мировой заговор» могут только монархи, которых «сам Господь поставил во главе народов» и которые не будут «склонять голову перед этой сатанинской властью, все время растущей и все больше открывающей свое истинное лицо» (написано в марте 1821 года в Лайбахе)[441]. Как видим, ощущение «Избранного», внушавшееся Александру баронессой Крюденер в 1815 году, никуда не ушло: он все так же считал своим долгом побеждать «мировое зло», хотя это ощущение – как в типичном «супергеройском кино» – насыщалось элементами трагедии, когда долг брал верх над личными устремлениями.
Практическими последствиями политики Священного союза стали вторжения австрийских войск в Неаполь и Пьемонт, где они сравнительно легко разбили революционные отряды, а также длительная и тяжелая кампания французских войск в Испании в 1823 году, завершившаяся массовыми репрессиями и казнями революционеров. Характерно, что каждый раз Александр I настойчиво предлагал использовать стотысячную русскую армию для подавления этих революций: лишь совместные усилия европейских дипломатов отговорили его в 1821 году от ввода русских войск в Италию.
Можно справедливо заключить, что Александр I поддался страху перед революцией и на этом умело сыграл Меттерних, так что внешнеполитическая позиция царя в первой половине 1820-х годов прежде всего была на руку австрийским интересам, зачастую очень сильно расходясь с выгодами самой России. Это очевидно на примере отношения Александра I к греческому восстанию – на конгрессе в Вероне французский дипломат и писатель Франсуа-Рене Шатобриан записал высказывание царя: «Ничто, казалось бы, не могло более быть в моих интересах, в интересах моего народа, в соответствии с мнением моей страны, чем религиозная война против Турции, но я заметил в волнениях в Пелопонессе признак революции и остался в стороне»[442].
При этом на конгрессе в Троппау вновь не хватило решающего шага для оформления «всеобщего союза» – принятия «гарантийного акта», в котором подписавшие его страны обязывались бы соблюдать как территориальные границы, так и «законный порядок во внутренних установлениях друг друга». Проект такого акта был утвержден Александром I 5/17 декабря 1820 года и представлен русской стороной своим союзникам, но решительно отвергнут Англией и Францией. Российский император видел, что его концепция Священного союза находится в кризисе, а пользоваться ею умеет только Меттерних для достижения собственных целей – усиления австрийского влияния в Италии. В Лайбахе, где было принято решение о быстрой военной интервенции союзников в Пьемонт, Александр I не мог не оценить, кого они должны поддерживать, какой монарх являлся ему «братом во Христе». Ведь возвращенный Венским конгрессом в Пьемонт король Виктор Эммануил I, против которого выступили революционеры, прославился тем, что страна после двадцати лет пребывания под управлением французов вернулась в прошлое: король не только восстановил все феодальные повинности и социальную иерархию, но даже велел построенные за это время школы и больницы закрыть, а новые дороги и мосты взорвать.
В свете объявлений о грядущих военных интервенциях Александр I больше не стремился к публичным изъявлениям мира, устраивая торжественные церковные службы. Характерно, что конгресс в Троппау, на котором было принято решение о посылке австрийских войск в Неаполь, завершился богослужением, но происходило оно строго в стенах придворной церкви, куда был не допущен народ; Александр I на нем даже не появился, а прусский король наблюдал службу с отдаленной кафедры «словно из театральной ложи»[443]. Какое бы то ни было указание на религиозное содержание Священного союза при этом отсутствовало. Теряли прежнее сплачивающее значение и общие воспоминания о победе над Наполеоном: весьма показательно, что очередная годовщина Лейпцигской битвы практически совпала с открытием конгресса в Троппау в 1820 году и конгресса в Вероне в 1822 году, однако ничего похожего на Аахенское празднование ни там, ни там больше не проводилось (а еще с 1819 года запрет на публичное празднование годовщины Лейпцигской битвы действовал по всей Германии после убийства Коцебу).
Но отдадим все-таки должное российскому императору – он одним из первых выступил во внешней политике с религиозным обоснованием идей «коллективной ответственности» за положение всей Европы. Эти идеи, столь отличавшиеся от эгоцентрической дипломатии великих держав, свойственной XVIII веку, продолжали жить и после смерти царя. Но тем не менее построение системы европейской безопасности, о которой так мечтал Александр I, не было им завершено; более того, его искреннее и притом либеральное желание сохранить мир привело к новым военным действиям и подавлению народных свобод.
И цель, и смысл внешней политики Александра I заключались в предотвращении навсегда конфликтов в Европе, что рассматривалось царем как абсолютная ценность, проистекающая из его понимания Божественного промысла в истории – даже если стремление к такой цели противоречило конкретным «сиюминутным» интересам отдельных стран, в том числе самой России. Это также в конечном счете обернулось против самого императора, который кроме абстрактных рассуждений не мог предъявить никаких конкретных плодов своей «победы над злом». Внутри России, которую он покидал на многие месяцы, бесплодность его усилий начинали высмеивать, что, в частности, весьма талантливо и остро выразилось в знаменитом «Ноэле» молодого Александра Сергеевича Пушкина. Александр I не только был представлен в этом стихотворении политиком, далеко оторванным от России:
Узнай, народ Российский,
Что знает целый мир:
И прусский и австрийский
Я сшил себе мундир.
Он в принципе не способен ни на какие конкретные меры и служит лишь источником «обещаний» – велеречивых текстов, выхолощенных от всякого смысла:
Пора уснуть уж наконец,
Послушавши, как царь-отец
Рассказывает сказки.
Такая явно несправедливая оценка тем не менее подводила своеобразный итог попытке объявления Александром I «новой эры» в мировой истории. «Дары волхвов»
