Александр I - Андрей Юрьевич Андреев
В 1820 году Александр I со всей очевидностью встал перед фактом, печальным для его представлений о «вечном мире»: несмотря на громогласные обличения «лжемудрствующих чудовищ», Священный союз оказался не в состоянии предотвратить вспышки новых революций в Европе. Особенно сильно царя задели события в Испании, на поддержание и «смягчение» режима которой он потратил столько усилий, оказавшихся абсолютно напрасными. Казалось бы, Александр I должен был приветствовать восстановление в марте 1820 года либеральной испанской конституции. Но король Фердинанд VII успел передать русскому посланнику, что считает себя пленником революционеров. И 19 апреля/1 мая 1820 года Александр ответил двумя нотами о своем априорном неприятии любой революции (одна нота была обращена к испанскому послу в Петербурге, а другая – к союзным державам). Царь заявил, явно отсылая к положениям манифеста от 1 января 1816 года: «Установления, возникшие в результате бунта, приводят к хаосу». Выражая сожаления по этому поводу, Александр указал на общие принципы союзных монархов, направленные на охрану европейского порядка, и пообещал «привести в действие союз европейских держав», если новое испанское правительство не последует их советам. Наконец, царь сделал и следующий важный шаг: он упомянул о необходимости укрепить власть испанского короля «в обоих полушариях», то есть фактически объявил революционерами, врагами безопасности Европы не только предводителей мятежа в испанской армии, но и деятелей независимых государств Нового Света[437]. Как известно, очень скоро идея о том, что Новый Свет потенциально угрожает безопасности Европы и, следовательно, требует вмешательства европейцев в его дела, вызовет диаметрально противоположный ответ в виде объявленной Соединенными Штатами Америки в 1823 году доктрины Монро, где залогом безопасности Нового Света провозглашалось как раз невмешательство в его дела со стороны Европы.
Каподистрия уже 30 марта/11 апреля 1820 года составил для Александра I записку, где анализировал революционные угрозы, которым подвергаются различные страны – и Германия, и Франция, и даже Англия, не говоря уже об охваченной огнем Испании (и лишь Швейцария «являет собой картину счастливого спокойствия»). Для объяснения этого всплеска Каподистрия даже допускал гипотезу о «всеобщем заговоре революционеров» с целью «разрушить установления, основанные на принципах морали и религии и заменить их новыми, созданными в духе демократии или системы так называемых народных представительств». Но и без этой гипотезы причин хватало – ошибки правительств, которые «в целом по собственной вине уронили себя во мнении собственных народов, а потеря их престижа и причины этого неизбежно привели к появлению у низших классов общества тенденции требовать активного участия в законодательстве и в государственном управлении». Путь же к преодолению этого кризиса, по мнению Каподистрии, единственный – «оживление» братского христианского союза, придание ему действенного характера, что можно рассматривать как новую попытку русской дипломатии провести в жизнь концепцию коллективной безопасности через обязательства «всеобщего союза».
Александр I полностью разделял эту мысль – в одной из нот от 19 апреля/1 мая 1820 года, обращенной к главам английского, австрийского и прусского кабинетов, он четко проводил аналогию между победой союзников над Наполеоном, из которой родился Священный союз, и подавлением нынешних революционных сил: «Лишь союз способен ныне, как и при трудных обстоятельствах того времени, преградить путь распространению зла, восстановить порядок и обеспечить возврат к полному и длительному спокойствию».
Тем временем по примеру Испании революции с участием армии, которая требовала установить в стране конституционный режим, вспыхнули в Неаполитанском королевстве (1 июля) и в Португалии (24 августа). На середину осени 1820 года было намечено открытие нового конгресса Священного союза в австрийском городе Троппау в Моравии (современная Опава). Он продолжался с 20 октября по 20 декабря, а в январе 1821 года переехал в Лайбах (современная Любляна), поближе к границам Италии.
Перед началом переговоров в Троппау, 5/17 октября, Каподистрия писал Александру I, что конгресс должен продемонстрировать единство перед лицом революции – «этого врага всех народов и всех правительств». Договоры, заключенные в марте 1815 года во время второго пришествия Наполеона, теперь станут прецедентом, чтобы «выступить с оружием в руках против революции и стремиться победить ее, какова бы ни была страна, где революция уничтожает установленный всеобщим союзом порядок». При этом необходимо было учитывать мнение, что революции в Испании, Португалии и Неаполе стали возможными из-за слабости абсолютной власти, а потому в этих странах требовалось разумное применение либеральных принципов. Наконец, преодоление революционного кризиса должно послужить толчком к новому институциональному развитию «всеобщего союза» на принципах Акта 14/26 сентября 1815 года, а именно – принятию нового кодекса международного права, «который являлся бы подлинным воплощением заветов верховного законодателя всех христианских народов»[438]. Нельзя не отметить, насколько подобная идея опережала время, поскольку принятие международных кодексов, обязательных для исполнения всеми государствами, стало возможным только в XX веке.
Таким образом, на конгрессе в Троппау Александр I еще пытался демонстрировать верность либеральным в его понимании основам Священного союза и их религиозным обоснованиям в духе «всеобщего христианства». Но именно из них проистекала возможность вооруженной интервенции союзников на территорию любой европейской страны, где происходит революция или даже просто распространяется ее угроза. Это соглашение было оформлено как Троппауский протокол от 7/19 ноября 1820 года, названный историками одним из видных образцов «мировой реакции».
В преамбуле протокола, как и в предыдущих документах Священного союза, говорилось о движении к «царству правды и закона под покровом христианской нравственности и просвещенного управления», к «счастливому и мирному развитию цивилизации», но для этого сперва необходимо «предупредить дальнейшее развитие зла, угрожающего общественному строю». А затем обсуждалась проблема, явно не предусмотренная Актом Священного союза: как необходимо реагировать, если внутри одной из стран союза произошли революционные изменения? Что делать, если одна из «братских» монархий сдалась на милость революции – этому эсхатологическому врагу, снова и снова «возрождающемуся Наполеону»?
Троппауский протокол давал четкий ответ: 1) считать такое государство временно исключенным из союза; 2) не признавать при этом «совершенные путями незаконными» перемены в этом государстве; и, следовательно, 3) «употреблять для его возвращения в среду союза предварительно дружеские усилия, а затем принудительную силу, если употребление этой силы оказалось бы неизбежным». Подчеркнем, что последнее напрямую обусловлено в протоколе той угрозой безопасности другим странам, которая исходит от государства, где произошла революция[439].
С точки зрения Александра I «возвращение зла», о победе над которым он, казалось бы, раз и навсегда уже торжественно объявил всему миру в манифесте от 1 января 1816 года, означало, что необходимо возобновить «борьбу с возрожденным Наполеоном» во имя всеобщей безопасности и мира. Отличием, однако, от кампании 1815 года было то, что в роли противника теперь выступали уже не какая-то отдельная страна или народ – они лишь «заражались» революционными идеями, – а распространявшие эти идеи невидимые, но скоординированные между собой вездесущие заговорщики.
Декларации, принятые в Лайбахе в 1821 году, лишь продолжили эту линию. Контекстом для их появления стало разрастание революций в странах Южной Европы: вслед за
