Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева
Юного Конёнкова не могла не заинтересовать и сама личность уже тогда признанного ваятеля. Леонид Шервуд (1871–1954) – выдающийся скульптор, педагог, в дальнейшем доктор искусствоведения (1941). Он родился 16 (28) апреля 1871 года в Москве, был младшим сыном среди десяти детей представителя старинного обрусевшего английского рода Владимира Иосифовича (Осиповича) Шервуда (1832–1897) – академика живописи, скульптора, архитектора, автора проекта Исторического музея на Красной площади в Москве. Леонид – брат архитекторов Владимира и Сергея Шервудов, дядя зодчего Николая Шервуда (автора замка «Ласточкино Гнездо») и академика живописи Владимира Фаворского.
Широкую известность получили произведения Л. В. Шервуда: памятник адмиралу Макарову в Кронштадте (1913) и многочисленные скульптурные портреты выдающихся представителей российской науки, искусства и власти. В советские годы он на начальном этапе возглавлял ленинский план монументальной пропаганды, создал первый памятник, отражающий советскую идеологию, – бюст писателя Александра Радищева (1918) в импрессионистическом ключе. Шервуд стал автором и первой эмблематичной скульптуры социалистического реализма – статуи «Часовой» (1933). Отметим, что профессионализм, необходимый для создания таких произведений, Леонид Владимирович получил не только в мастерской отца, но и в стенах Московского училища живописи, ваяния и зодчества, где занимался в 1886–1891 годах, перед поступлением в Императорскую академию художеств в Санкт-Петербурге. Во многом по его примеру и опираясь на его советы тот же путь приобретения мастерства решил повторить Сергей Конёнков, приехавший поступать в училище через год после его окончания Шервудом.
Заблаговременно, до поступления в МУЖВЗ, начинающий художник и скульптор из Караковичей, стремясь объективно оценить уровень своей подготовки, изучал учебные программы. Он уже знал, что молодые люди всех сословий могут обучаться в училище при условии удачной сдачи вступительных, общих и творческих экзаменов, а также своевременного денежного взноса. Во время прохождения обучения ученики должны были следовать определенной программе, которая была изложена в доступных ему брошюрах. Первый класс в училище именовали «головным», где при прохождении программы начинающие скульпторы осваивали приемы лепки с гипсовых голов, с голов натурщиков и с частей гипсовых фигур. Во втором, «фигурном», классе учащиеся лепили с гипсовых фигур и изучали теорию перспективы и пластическую анатомию, или, как ее называли в то время, «учение о сочетаниях между костями и движениями». В третьем же классе ученики работали над отображением обнаженной натуры и над многофигурными композициями, что считалось наиболее сложным. Конёнкову было известно, что период занятий в каждом из трех классов определялся в первую очередь способностями ученика, успешностью выполнения им заданий и мог продолжаться от нескольких месяцев до нескольких лет, что для заинтересованных студентов служило дополнительным стимулом в освоении профессии. Подобная практика еще с XVIII столетия применялась в Санкт-Петербургской императорской академии художеств, и москвичи успешно переняли этот опыт.
Обращаясь к рассветным годам Сергея Тимофеевича, его будущих друзей и коллег, а пока взволнованных абитуриентов, следует обрисовать саму атмосферу, царившую в Московском училище живописи, ваяния и зодчества. В год поступления в МУЖВЗ начинающего ваятеля конкурс на вступительных экзаменах на скульптурное отделение был высок, о чем он рассказывал:
«Почему и как я попал в скульптурное, а не в живописное отделение, я и посейчас хорошенько разобраться не могу, но скульптура мне почему-то сразу очень пришлась по душе, хотя много работал я и по рисованию, и по живописи. Работал я, что называется, не покладая рук, и в результате к Рождеству перевели меня в фигурный, а к Пасхе и в натурный класс. На скульптурном отделении тогда это допускалось. Да и вообще здесь работалось легко и свободно. Заведывавший тогда скульптурным отделением Сергей Иванович Иванов ни в чем не стеснял нас, и это давало свои плоды. Здесь же работали тогда и поступившая годом раньше меня Голубкина, и талантливый Малашкин. Обращал ли я тогда на себя чье-либо внимание, – не знаю, но много ободряющего слышал я и от Волнухина, вскоре сменившего Иванова, и от других преподававших в школе художников. Жадно знакомился я, конечно, со всем, что мог видеть в Москве по скульптуре в слепках и снимках, но сильное впечатление производил на меня только Микеланджело, который уже и тогда представлялся мне каким-то титаном в искусстве, хотя сам я, однако, был сугубым реалистом»[56].
Казалось, крестьянский юноша, только-только приехавший в столицу из смоленской деревни, вряд ли мог серьезно рассчитывать на поступление, но все же его мечта сбылась. Нельзя не задать вопрос: как же это произошло? Помог ли Божий промысел или счастливое стечение обстоятельств? Судить об этом можно по-разному, но точно известно одно: работы абитуриента Конёнкова среди работ более ста поступающих заметил и выделил для себя талантливый скульптор и один из ведущих преподавателей училища Волнухин.
Сергей Тимофеевич через многие годы возвращался в воспоминаниях к событиям поступления в училище и к своим переживаниям. В скульптурных мастерских сохранялась истинно творческая атмосфера, что столь привлекало юного Конёнкова, но при этом его тяготила собственная неподготовленность к обучению, недостаточность как художественной практики, так и знаний по общеобразовательным предметам. К тому же он знал, насколько высок конкурс абитуриентов: более четырех человек на место на отделение скульптуры. Начинающему в искусстве юноше из Смоленского края собственное положение временами казалось почти безнадежным, однако он все же решил держать вступительные экзамены и, как показали дальнейшие события, не ошибся. Сергей Михайлович Волнухин[57] и Сергей Иванович Иванов, увидев работы Конёнкова, распознали в нем особый талант, энергию, жажду знаний, словно смогли предугадать будущие творческие свершения и потому способствовали его поступлению. Волнухин не ошибся: самородок со Смоленщины стал одним из лучших его учеников.
Казалось, что само архитектурное решение здания Московского училища в величественно-строгом стиле ампир способствовало особому настрою на творчество, освоению знаний и стремлению к достижению высоких результатов. Это здание произвело на юного Конёнкова неизгладимое впечатление своей гармонией соотношения пропорций и деталей. Ротонда с колоннами ионического ордера, завершенная куполом на углу здания, строгие фасады, протянувшиеся по Мясницкой улице и Боброву
