Конёнков. Негасимые образы духа - Екатерина Александровна Скоробогачева
«Среднерусская родная природа была моим первым учителем.
Мне пришлось в жизни сдавать самые разные экзамены – и по чистописанию, и по латыни, и по анатомии, быть участником многих конкурсов; но только великий учитель – природа до сих пор не поставила мне никакой отметки. Она учит меня и сегодня.
С годами, живя в городах, мы забываем о земле, о травах и семенах. Многие довольствуются только тем, что видят кусок неба в оконной раме и слушают бесстрастные “сводки погоды”. А как дивно, когда сам ты можешь и по закату солнца и по гомону и полету птиц угадать погоду.
Я всегда стремлюсь из города на простор.
Горе тому, кто слеп и глух к природе, к лесу, к утренним зорям. Надо быть зорким»[51].
Как созвучны были его переживания тех дней, особенно в дни ожидания перемен – отъезда из родного Смоленского края в Москву, вдохновенным поэтичным строкам его современника, известного поэта Серебряного века Александра Блока:
Погружался я в море клевера,
Окруженный сказками пчел.
Но ветер, зовущий с севера,
Мое детское сердце нашел.
Призывал на битву равнинную —
Побороться с дыханьем небес.
Показал мне дорогу пустынную,
Уходящую в темный лес.
Я иду по ней косогорами
И смотрю неустанно вперед,
Впереди с невинными взорами
Мое детское сердце идет.
Пусть глаза утомятся бессонные,
Запоет, заалеет пыль…
Мне цветы и пчелы влюбленные
Рассказали не сказку – быль[52].
Сергею Конёнкову было суждено учиться, а точнее – жить искусством, вживаться в него, переживать и выражать свои чувства и мысли через изобразительное творчество в стенах знаменитого, а отчасти и легендарного Московского училища живописи, ваяния и зодчества (МУЖВЗ) в течение долгих и вместе с тем пролетевших как одно мгновение семи лет: с 1892 по 1899 год.
Осенью 1892 года восемнадцатилетний Сергей приехал в белокаменную столицу, чтобы держать экзамен в училище. Приехав, сразу же отправился в Третьяковскую галерею со своими новыми приятелями, Васей и Мишей, сыновьями хозяина квартиры Спиридона Ивановича Ловкова, у которого Сергей, по договоренности дяди Андрея Терентьевича, остановился. Молодые люди интересовались искусством и советовали ему как можно скорее начать осмотр московских музеев и галерей, и в первую очередь Третьяковской галереи. Впечатлительному юноше запомнились тогда многие полотна, как, например, «Иван Грозный и сын его Иван» Ильи Репина. «Я был страшно напуган этой картиной и хотел бежать», – вспоминал скульптор через многие годы.
При первом посещении галереи впечатлений было столь много, что, утомившись, Сергей и его попутчики уже проходили через некоторые залы, не всматриваясь в висевшие на стенах картины. Но одно полотно все же даже не остановило, а приковало его внимание. Это была «Боярыня Морозова» Василия Сурикова.
«И вдруг я увидел толпу людей, напряженно глядящих на картину. Я протолкался к картине и впился в нее глазами. Я увидел взволнованные лица, пристально глядящие на что-то. В правом углу картины на снегу я увидел живого человека в веригах, босого, с подвязанным платком на голове и поднятыми кверху двумя перстами правой руки. В центре картины – вдохновенное, трепетное лицо женщины, поднявшей высоко правую руку с двумя пальцами. Мне показалось, что юродивый, сидящий на снегу, говорит: “Так, матушка, так…” Я почувствовал глубокое сострадание к этой женщине в цепях и сочувствие к юродивому, терпеливо переносящему мороз. То же сострадание я увидел на лице странника, опершегося на посох, глубоким и вдумчивым взглядом смотрящего на женщину. Я был захвачен содержанием картины, наполнившей все кругом, и я чувствовал самого себя как бы участвующим лицом этой картины…
– Это “Боярыня Морозова” Сурикова, – объяснили мне мои спутники.
Это первое потрясающее впечатление от “Боярыни Морозовой” осталось у меня на всю жизнь. Мы не имели сил, чтобы смотреть на что-либо другое, и отправились домой. Дорогою я молчал и не мог высказать своих впечатлений. Их было слишком много, и разобраться в них не было сил»[53].
Несколько первых дней в Первопрестольной пролетели незаметно, и утром он отправился в училище, расположенное в центре столицы, на улице Мясницкой. «Экзамены продолжались дней пять, и мне объявили, что я принят в оригинальный класс»[54], – лаконично писал Сергей Тимофеевич в воспоминаниях.
В отечественном искусстве конца XIX века при всех контрастах художественных и идейных направленностей, манер, образных содержаний по-прежнему большой интерес вызывали реалистические произведения в противовес ряду западных влияний. Следование реализму, несомненно, сохраняло актуальность. При этом художественный язык авторов, продолжающих традиции, через реалистические трактовки раскрывающих многогранность мира, достигал яркого индивидуального звучания. Именно такая направленность, несомненно, близкая начинающему Конёнкову, характерна для Московского училища живописи, ваяния и зодчества, из стен которого вышли сотни профессиональных художников, в том числе те, чьи произведения и ныне известны по экспозициям центральных музеев нашей страны.
Итак, окончив гимназию в Рославле и поступив в МУЖВЗ с высокими результатами, Сергей еще более поверил в свои способности, в первую очередь в свое художественное дарование, еще более укрепился в решении стать профессионалом именно в этой области. Но в то же время он понимал, насколько важно для него продолжать обучение. Поддержка близких и семьи Микешиных также сыграла важную роль в этом начинании. Юный живописец и скульптор остановил свой выбор на Московском училище живописи, ваяния и зодчества вполне осознанно. Именно в этот период, вскоре после окончания гимназии, он впервые посетил скульптурные мастерские при МУЖВЗ, где был вдохновлен художественным качеством и выразительностью скульптур Леонида Владимировича Шервуда, что окончательно убедило его в необходимости поступления именно в это учебное заведение.
Прежде всего Конёнков был поражен обилием статуй, среди которых вдруг оказались Аполлон, Венера Милосская, Лаокоон, Бельведерский торс и многое другое. Так, гипсовые слепки с известнейших античных оригиналов служили учебными пособиями для начинающих ваятелей – образцами для лепки с натуры и копирования. Годы спустя Сергей Тимофеевич рассказывал о своей первой встрече со скульптурной мастерской:
«Глаза мои разбежались, и
