Александр I - Андрей Юрьевич Андреев
Если буквально воспринимать слова царя, записанные Талейраном, может показаться, что Александр I выступает исключительно с позиции силы и действительно ведет себя едва ли не точно так же, как в свое время Наполеон. Но эти выражения допускают иную интерпретацию, если вспомнить, что Александр I прекрасно понимает, кто сидит перед ним – продажный политик, за свою жизнь нарушивший так называемый «закон» и «принципы» несчетное число раз, который совсем недавно получал лично от Александра I крупные денежные суммы за измену своему прежнему Государю, Наполеону. В самом деле, какое употребление Александр мог сделать из его трактатов, из его толкования общественного права? Не были ли эти эмоции царя очередным протестом против лжи – двойных, тройных, четверных стандартов, окружавших его на Венском конгрессе?
Так или иначе, но победа в словесной дуэли скорее осталась за Талейраном. На конгрессе начал гулять его очередной афоризм, который точно отражал складывающуюся ситуацию: у Александра I «не хватает мужества, чтобы пойти на разрыв, и не хватает ума, чтобы прийти к соглашению»[397].
В этих тяжелых условиях Александр I «взял тайм-аут» – с 25 по 28 октября по его инициативе три монарха совместно посетили Венгрию, ее столичные города Буду и Пешт, и вернулись обратно через Прессбург (современная Братислава). В Венгрии народ встречал царя как близкого родственника, храня память о старшей из его сестер, Александре Павловне, супруге венгерского эрцгерцога, которая рано умерла и покоилась на кладбище возле Буды. Горячо приветствовало его и местное славянское население. Во время поездки у монархов было множество возможностей для свободных разговоров друг с другом, в том числе и о политике. Это и был в представлении Александра настоящий конгресс – без дипломатов, в окружении народа, искренне почитающего своих Государей, и на равных, лицом к лицу с такими же, как он, правителями, от которых и зависит судьба их любящих подданных. Достаточно, чтобы между самими монархами образовался крепкий союз – настоящее братство, несокрушимое никакими политическими противоречиями, которые выдумывают дипломаты, – и Европа наконец обретет вечный мир, спокойствие и порядок. Эта утопия со временем все больше и больше овладевала сознанием царя.
Стоит подчеркнуть, насколько Александр I в Вене любил по разным поводам проявлять знаки внутреннего единства монархов, о чем потом с удовольствием рассказывалось в газетах: так, он часто показывался на публике в австрийском мундире того полка, шефом которого его символически назначил император Франц, а во время парада встал во главе этого полка и в роли командира салютовал Францу шпагой. О какой-то бумаге, которую Александру поднесли для прочтения перед открытием конгресса, царь, узнав, что ее уже одобрил Франц, сказал: «То, что засвидетельствовано этим именем, не нужно и читать». Австрийский император платил ему той же монетой (умолчим про знаменитого говорящего скворца в его покоях, который якобы кричал «Виват, Александр!»): однажды царю сказали, что к нему прибыл русский капитан с важным донесением – и каково же было удивление Александра, когда этим капитаном оказался Франц, одетый в русский мундир, который захотел ему сам вручить письмо от императрицы Марии Федоровны. Несчетное количество раз в газетах пишут о «дружеских объятиях» между Францем и Александром, которые они демонстрировали на публике. Что же касается Фридриха Вильгельма III, то король и без внешних знаков внимания был предан Александру, понимая, что царь отстаивает и его интересы, а об их близости говорит весьма красноречивый факт из газет: в день, когда стало известно о бегстве Наполеона, Александр и Фридрих Вильгельм рано утром встретились тет-а-тет на городском бастионе, чтобы обсудить новую ситуацию, а уже затем короля отыскал Гарденберг с официальным известием о ней.
Поэтому и жалобы Александра на поведение Меттерниха, которые он, без сомнения, высказывал двум другим монархам во время поездки в Венгрию, не остались без последствий. В начале ноября на обеде в Хофбурге Фридрих Вильгельм III пообещал Александру I, что князь Гарденберг больше не будет вести сепаратных сговоров с Меттернихом. Правда, когда Гарденберг предъявил-таки царю письма Меттерниха и показал, какая пропасть дипломатических обманов за ними стояла, это кончилось новым взрывом со стороны Александра I и вызовом на дуэль, о чем мы говорили выше.
На фоне тревог, которые постоянно испытывал царь, по-иному смотрится и его отношение к балам и праздникам в Вене, на что он якобы тратил все свое время. Прежде всего, еще в 1805 году в письме к сестре Марии Павловне Александр абсолютно искренне выражает свое полное отвращение к развлечениям подобного рода – после наступления пасхального сезона в Петербурге он писал: «Я отчаянно боюсь, как бы нам в этой связи не угрожало несколько балов, которые отнюдь не в моем, как Вы знаете, вкусе и которые некто очень хорошо прозвал общественным бедствием». Мария Павловна в ответ подтрунивала над его «ужасом перед танцами». Правда, это было сказано десять лет назад, но тогда или в Вене царь неожиданно полюбил танцы, или он полагал, что не может от них отказаться, то есть воспринимал их как своего рода «работу», в которой (пусть даже и нелюбимой!) он все равно должен быть лучше всех, как это уже проявлялось в его характере. Мы хорошо знаем, что, если это зависело только от него, царь уклонялся от участия в публичных мероприятиях – так, Александр отменил все праздники, связанные с его встречей в России в 1814 году. И в Вене он очень часто, например, пышным обедам предпочитал скромную трапезу в семейном кругу с сестрами (о чем говорят их сохранившиеся записки друг другу).
Можно подумать, что балы давали ему отдых и отвлекали от дипломатических баталий, но и это не так: он очень сильно от них уставал и однажды на балу в популярном венском казино и концертном зале Мельгрубе прямо посреди танца упал в обморок. Вероятно, из-за переутомления Александр I постоянно находился на грани нервного срыва (чем, собственно, и объясняются вспышки гнева, в нормальных условиях ему совершенно не свойственные). О своих настоящих желаниях царь проговаривается в недатированной записке к Марии Павловне, написанной после вечера, когда он виделся с Меттернихом, а потом проводил совещание со своими дипломатами, – и это отнюдь не желание танцевать: «Эти господа только что вышли от меня, сейчас 10 часов, мне смертельно хочется спать, и я способен лишь на то, чтоб броситься если не в окно, то на постель»[398].
В
