Нацисты в бегах. Как главный врач Освенцима и его соратники избежали суда после жутких экспериментов над людьми - Бетина Антон
Ситуация начала ухудшаться за несколько лет до приезда Менгеле. В 1968 году около сотни семей, живших в фавеле Вергуэйро, самой большой трущобе в городе Сан-Паулу, начали переселять в Эльдорадо. Агенты по недвижимости предлагали жителям трущоб участки земли в районе Эльдорадо. Это казалось выгодной сделкой: вместо арендаторов переселенцы становились полноправными землевладельцами. Таким образом, фавелу практически перенесли с одного места на другое. Жители сами строили свои новые дома, используя материалы старых лачуг. Никто из агентов не сказал, что земля находится на холме, далеко от центра города, и условия жизни здесь крайне неблагоприятные. Воду приходилось набирать в родниках в небольшом лесу неподалеку; по улицам бродили босоногие мальчишки, многие – голышом; электричества не было, для освещения использовались свечи и масляные лампы. Единственным плюсом этого района был вид с вершины холма, откуда можно было увидеть водохранилище Биллингс [38].
Европейца типа Рольфа, непривычного к неравенству развивающихся стран, подобная социальная обстановка шокировала. В разгар этой сцены деградирующего общества он вышел из машины Вольфрама и впервые за долгое время увидел своего отца лицом к лицу. Сначала он почувствовал себя странно. У старика на глазах были слезы, и его трясло от волнения. Войдя в дом, Рольф заметил, что внутри он так же беден, как и снаружи. Мебели было очень мало: стол, два стула, шкаф и кровать, которую отец уступил сыну, предпочтя спать на каменном полу.
Первые несколько дней Рольф боялся поднимать неудобные темы, например о работе отца в концентрационном лагере Освенцим. Старик был увлечен другим: мемуарами, которые он много лет писал для своего сына. Он прочитал несколько страниц Рольфу, но тот не обратил на это особого внимания. Семнадцатого октября 1977 года Менгеле записал в своем дневнике: «Облачно, дождливо, жарко. После завтрака разговор о моих сочинениях. Его оценка очень интересна и типична для современного молодого человека. Больше действия, больше событий, чем описаний, больше размышлений, больше напряжения!» [39].
Между отцом и сыном лежала пропасть. Менталитет Менгеле застыл в 1940-х годах, и он не успевал за изменениями, происходившими в Германии в последующие десятилетия. Немцы поколения Рольфа полностью оторвались от идей военного поколения.
Было очевидно, что Рольфа не интересовала пустая болтовня, он хотел услышать о том, что его отец на самом деле делал в Освенциме. Только когда они провели вместе еще несколько дней, Рольф набрался смелости и затронул тему концлагерей. Как и следовало ожидать, Менгеле взорвался: «Ты можешь представить, чтобы я мог сделать что-то подобное? Неужели ты не понимаешь, что все это ложь, пропаганда?» Рольф решил немного отступить. «А как насчет отборов?» – спросил он. Менгеле признал, что они действительно проводились, но пытался оправдаться: «Как я мог помочь сотням тысяч людей, если сама система была ужасно организована? Я помог многим… некоторым из них». Рольф пытался объяснить отцу, что само нахождение в Освенциме без попыток выбраться оттуда – нечто ужасное и невозможное для него. Он никогда не сможет понять, как человек может вести себя подобным образом, и его позиция не зависит от того, касается это его отца или нет. Для Рольфа пребывание отца в Освенциме и работа на эту машину смерти противоречили всей этике и морали, здравому смыслу и человеческой природе [40].
Глава 5
Восходящий ученый нацистской Германии
Барон Отмар фон Вершуер был тем наставником, о котором мечтал каждый молодой ученый в Германии 1930-х годов. Помимо привлекающего внимание дворянского титула, этот врач и плодовитый исследователь выделялся как один из пионеров в области изучения близнецов, передового в то время направления в развитии генетики. Сравнивая однояйцевых близнецов, Вершуер пытался выяснить, какие характеристики человека передаются по наследству, а какие определяются окружающей средой [41]. Та же методология использовалась для анализа генетических признаков различных «рас» – в то время раса была исключительно биологическим понятием. Расовый вопрос являлся центральным столпом нацистской идеологии и вызывал горячие споры в немецких академических кругах во времена Третьего рейха, когда по всей стране возникали новые исследовательские центры. В 1935 году Франкфуртский университет открыл Институт генетики человека и расовой гигиены и пригласил Вершуера стать его директором. Через два года после вступления в должность коллега из Мюнхенского университета попросил его стать научным руководителем молодого человека, преданного своему делу, – Йозефа Менгеле. Студент хотел получить вторую докторскую степень в претенциозно названном учреждении, возглавляемом Вершуером. Термин «генетика человека» широко используется и сегодня, в то время как «расовая гигиена» (или Rassenhygiene) сейчас широко осуждается как синоним евгеники. Теория евгеники во многом объясняет культурную среду того периода и условия, в которых Менгеле проходил академическую подготовку.
Важно отметить, что современную евгенику придумали не нацисты. Эта идея зародилась в XIX веке благодаря работам британца Фрэнсиса Гальтона, двоюродного брата Чарльза Дарвина. В то время как Дарвин создал теорию эволюции видов, наблюдая за медленными процессами в природе, Гальтон считал, что эволюцию можно ускорить искусственно, вмешавшись в механизм естественного отбора. Он представлял, что селективное скрещивание самых сильных, самых умных и самых приспособленных человеческих существ может за десятилетия достичь того, на что у природы ушли бы столетия [42]. Другими словами, Гальтон считал, что можно улучшить человеческий вид путем отбора наиболее подходящих «штаммов крови» или «рас», которые будут преобладать над менее подходящими [43]. Когда Гальтон защищал свою теорию перед интеллектуальной элитой викторианского общества на вечере дебатов в престижной Лондонской школе экономики и политических наук, он не мог предположить, какие ужасные практические последствия она будет иметь в будущем. В начале XX века евгеника стала всемирным движением, особенно в Соединенных Штатах. В 1920-х годах более половины американских штатов приняли законы, разрешающие «принудительную асексуализацию» людей, признанных непригодными, то есть одобрили принудительную стерилизацию или кастрацию. Под действие закона в первую очередь попали бедные люди с умственной отсталостью; их принуждали к стерилизации, чтобы они не передавали свои «пороки» будущим поколениям. Правительство считало, что принудительная асексуальность отдельных людей привела
