Александр I - Андрей Юрьевич Андреев
Много «неправильного» видно и на начальном этапе войны с русской стороны. Ведь уже на четвертый день 1-я армия отступила, оставив без боя французам Вильно – крупный город с сосредоточенными в нем припасами для снабжения войск. Приказ об отступлении был отдан Барклаем де Толли, который счел нужным уклониться от генерального сражения за Вильно и в соответствии с планами оборонительной кампании отступить вглубь российской территории, ожидая успешных действий 2-й армии на фланге у французов. Но маневр 2-й армии не удался: корпус маршала Луи Николя Даву князя Экмюльского, вовремя брошенный Наполеоном против Багратиона, смог перерезать ему дорогу на Минск, в результате чего 2-я армия оказалась отрезанной и от 1-й, и от собственных коммуникаций. С этого момента каждая из армий начинает действовать самостоятельно, решая собственные задачи, главной из которой было сохранение ее состава и боеспособности до момента возможного соединения. Багратиону в итоге удалось форсировать две крупные водные преграды, Березину и Днепр, каждый раз сражаясь против возникавшего у него на пути Даву, и спустя месяц с небольшим выйти к Смоленску, который и стал точкой встречи двух армий.
Что же касается 1-й армии, то, убедившись в невозможности скорого приближения сил Багратиона, Барклай де Толли отступил к недостроенной крепости Дрисса на берегу Западной Двины. Вокруг обороны Дрисского лагеря также уже сломано немало копий в историографии: настолько нелепым представляется тот «план Фуля» (прусского стратега на русской службе, в свое время преподававшего военное дело Александру I), на который обычно ссылаются историки. Согласно этому плану 1-я армия, находясь за крепостными сооружениями, должна была защищать Дриссу при приближении к ней основных сил Наполеона, тогда как 2-я армия, подходившая сзади, нанесла бы ему внезапный удар и обрекла на поражение. Абсурдность плана очевидна и лишь усугублялась сложившимися обстоятельствами: во-первых, Наполеону не было никакой необходимости осаждать крепость всеми силами, когда он мог ее обойти и угрожать далее Петербургу; во-вторых, Дрисса не была готова к пребыванию в ней свыше 100 тыс. человек, которые уже через пару дней начали ощущать голод и нехватку припасов; в-третьих, одну из сторон лагеря образовывала река, а в это жаркое лето воды в ней было так мало, что конница легко могла перейти ее в брод, и это лишало осаду вообще какого-либо смысла.
Можно ли тогда сказать, что в этой «неправильной» войне планирование, то есть по определению правильные действия, было подготовлено так, чтобы сразу обречь русскую армию на поражение? Историк В. М. Безотосный спорит с этим, утверждая, что плану Фуля приписывают роль, которую тот не имел в начале войны, будучи официально не утвержденным (а его оригинал вообще отсутствует). Сооружение Дрисского лагеря в таком случае следует рассматривать как дезинформацию Наполеона, призванную его убедить, что русская армия намерена долгое время там оставаться. Сработала ли эта дезинформация или нет, но Наполеон действительно после взятия Вильно не спешил. В течение трех недель, до 4/16 июля, он оставался в городе, где занимался организацией своего нового марионеточного государства – Великого княжества Литовского, у которого появились собственные правительственные учреждения, даже сенаторы, а также была набрана своя армия, влившаяся в ряды войск Наполеона. Французский император находит и время, чтобы посетить Виленский университет, поддерживая свою репутацию «покровителя наук», а университетские профессора, приглашенные туда благодаря образовательным реформам Александра I, устраивают Наполеону торжественную встречу. В целом он ведет себя так, словно уже выиграл войну, подтверждая собственное высказывание перед ее началом: «Занятие Вильно есть первая цель кампании»[324].
И все это происходит, когда русская армия, находящаяся в нескольких десятках верст к востоку от Вильно, не только не разгромлена – в войне вообще не было ни одного сражения! Кажется, неправильность происходящего все больше и больше начинает овладевать действиями всех участников событий.
Александр I прибывает в Дрисский лагерь вместе с армией 28 июня/10 июля, прекрасно отдавая себе отчет, что защищать его не собирается. Того же мнения и Барклай де Толли. В то же время он чрезвычайно доволен сохранением армии, то есть способностью дальше сопротивляться, а не сдаваться в этой кампании. По всей видимости, именно здесь, в Дриссе, в разговорах Александра и Барклая окончательно вырисовывается «скифский план» дальнейшего ведения войны. Этот план противоречил обычной военной логике (что нас уже не должно удивлять): ведь захват чужой территории в нормальном случае означает успех – здесь же предполагалось, что с продвижением вглубь России войска Наполеона будут ослабевать из-за необходимости оставлять на пройденном пути склады и гарнизоны, при этом их коммуникации с герцогством Варшавским, где находились резервы Великой армии, становятся чрезмерно растянутыми и уязвимыми. Говоря проще, по такой «неправильной логике», чем больше Наполеон захватывал русских земель, тем быстрее его армия приближалась к своей гибели.
Обычно план приписывают самому Барклаю, и действительно, огромная заслуга военного министра была в том, что он не побоялся его реализовывать, по сути, поставив на кон свою честь и репутацию[325]. Но его суть была созвучна и некоторым высказываниям Александра I, сделанным накануне войны. А в ноябре 1812 года император писал Барклаю де Толли о «предпринятом нами плане кампании, […] имевшем целью привести неприятеля вглубь страны», и о том, что это единственный способ, «который мог еще иметь успех против такого врага, как Наполеон». Можно сделать вывод, что решение о дальнейшем ведении «неправильной войны» принадлежало не только Барклаю, но и лично Александру I. Военный министр это подтверждал в письме царю от 30 июля: «Высочайшая Ваша воля есть, Государь, продлить сколь можно более кампанию, не подвергая опасности обе армии». О том, как далеко может зайти такое отступление, Александр I думает уже в Дриссе, когда 4 июля велит графу Н. И. Салтыкову подготовить «по здравом размышлении все то, что надобно будет увезти из Петербурга и о способах сего увоза»[326].
Поразительно, спустя всего три недели кампании, когда не произошло еще ни одного крупного сражения, Александр I допускает занятие французами Петербурга или, как будет видно ниже, Москвы. Непосредственную угрозу столицам создало появление неприятеля на границах Российской империи, на расстоянии в многие сотни километров! До какого же рубежа в таком случае можно отступать? В
