Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

В ту же ночь в Вильно были составлены первые официальные документы новой войны, показывающие, что и в идеологическом смысле Александр I хорошо к ней подготовился. Новым государственным секретарем, постоянно находящимся при особе императора, вместо Сперанского был назначен контр-адмирал Александр Семенович Шишков, который давно уже оставил службу во флоте, стал чиновником Морского министерства, но известность в обществе снискал как литератор. Основанная им в Петербурге в 1810 году «Беседа русского слова» ратовала за привитие русскому языку «патриотического духа» и избавление его от иностранных влияний. В 1812 году такие идеи оказались востребованы, и слог Шишкова действительно придавал указам и манифестам Александра I той поры особое звучание. Таким стал приказ по русской армии, выпущенный на следующий день после начала войны, 13 июня, где от лица Александра I объявлялось:

Все меры кротости и миролюбия не могли удержать желаемого нами спокойствия. Французский император нападением на войска наши при Ковно открыл первый войну. И так, видя его никакими средствами непреклонного к миру, не остается нам ничего иного как, призвав на помощь свидетеля и защитника правды, всемогущего творца небес, поставить силы наши противу сил неприятельских. Не нужно мне напоминать вождям, полководцам и воинам нашим об их долге и храбрости. В них издревле течет громкая победами кровь славян. Воины! Вы защищаете веру, отечество и свободу. Я с вами. На начинающего Бог[321].

Не менее важные слова оглашались и в датированном тем же числом именном указе Александра I, данном председателю Государственного совета графу Н. И. Салтыкову:

Французские войска вошли в пределы Нашей Империи. Самое вероломное нападение было возмездием за строгое соблюдение союза. Я для сохранения мира истощил все средства, совместные с достоинством Престола и пользою Моего народа. Все старания Мои были безуспешны. Император Наполеон в уме своем твердо положил разорить Россию. Предложения самые умеренные остались без ответа. Внезапное нападение открыло явным образом лживость подтверждаемых в недавнем еще времени миролюбивых обещаний. И потому не остается Мне ничего иного, как поднять оружие и употребить все врученные Мне провидением способы к отражению силы силою. […] Я не положу оружие, доколе ни единого неприятельского воина не останется в Царстве Моем.

Таким образом, то, что Александр I отдал предпочтение не наступательной, а оборонительной кампании, дождавшись, когда войска Наполеона первыми перейдут границу Российской империи, хорошо сочеталось с «миролюбивыми» заявлениями российского императора накануне войны, и теперь под пером Шишкова он представал жертвой «вероломного нападения» без объявления войны. Последнее не соответствовало действительности: нота о начале войны с Россией была вручена, как полагалось по дипломатическому этикету, французским послом в Петербурге Жаком Александром Ло маркизом де Лористоном 10/22 июня. В то же время до находившегося в Вильно Александра I она дошла спустя несколько дней, тогда как о переходе французской армии через Неман 12/24 июня царь узнал непосредственно на месте – еще до ее получения[322]. Тем не менее миф о вероломном нападении Наполеона на Россию закрепился в общественном сознании; этот пример показывает, что корни многих исторических мифов лежат непосредственно в документах самой эпохи. Факт же, что именно Франция первой начала боевые действия, оказался чрезвычайно важным, поскольку утверждал за Александром I бесспорную моральную правоту в этой войне.

Не ограничившись публичными заявлениями, царь сделал еще один символический жест – он направил находившегося в его ставке генерал-адъютанта А. Д. Балашова к Наполеону, чтобы тот передал личное неудовольствие Александра I по поводу начавшегося конфликта. Балашов имел с Наполеоном разговор, который также превратился в расхожий исторический миф (и даже вошел в роман Л. Н. Толстого «Война и мир»), поскольку в нем Наполеон якобы поинтересовался, какая дорога ведет в Москву, на что Балашов гордо ему заявил: та, что проходит через Полтаву. Абсурдность этого разговора, помимо неуместной заносчивости, которую якобы проявляет здесь Балашов, заключена еще и в том, что, судя по всему, ни о какой Москве Наполеон в тот момент не помышлял. Свои цели он достаточно четко выразил в знаменитом обращении к Великой армии:

Солдаты! Вторая Польская кампания началась. Первая кончилась в Фридланде и в Тильзите. […] Россия увлечена роком. Судьба ее должна свершиться. Не думает ли она, что мы переродились? Или мы более уже не солдаты Аустерлица? […] Идем же вперед, перейдем Неман, внесем войну в ее пределы. Вторая польская война будет для французского оружия столь же славна, сколь и первая; но мир, который мы заключим, принесет с собой и ручательство за себя и положит конец гибельному влиянию России, которое она в течение пятидесяти лет оказывала на дела Европы.

Обращают внимание на себя несколько тезисов Наполеона: во-первых, Россия сама виновата в этой войне, хотя ее и развязывают французы; во-вторых, речь идет о повторении «Польской кампании», то есть 1807 года, чтобы закончить его «новым Тильзитом»; и в-третьих, необходимо покончить с «гибельным влиянием» России на международные дела Европы, которое отсчитывается от конца Семилетней войны, то есть восходит к политике Екатерины II, а именно к обсуждавшемуся ранее Тешенскому договору и разделам Польши. Не сомневаясь в победной кампании, Наполеон уже продумывал новые средства для «ручательства за мир». Одним из них должно стать создание нового «буферного государства» из бывших польских земель – Великого княжества Литовского с центром в Вильно, подконтрольного Наполеону, что позволило бы в дальнейшем еще больше усилить политическое давление на Россию и на Александра I.

Как видно, поставленные задачи были вполне конкретными и, казалось бы, не имели ничего общего с теми «наполеоновскими планами», о которых будут потом много рассуждать. Но зачем же тогда для краткой месячной кампании в польско-литовских землях Наполеон собрал столь мощные силы? В контексте позднейших мемуаров переход Великой армии через Неман – растянувшийся на 4 дня марш сотен тысяч людей на восток – воспринимался как событие, исполненное глубокого смысла, «вступление Европы в Азию», «новое Великое переселение народов». Отсюда и возникает еще один устойчивый миф, который, впрочем, нельзя полностью ни доказать, ни опровергнуть: а именно, что с перехода через Неман на самом деле начался поход Наполеона в Индию, столь давно вынашиваемый и желаемый им еще со времен несостоявшегося союза с Павлом I – поход, которым французский император мечтал затмить лавры Александра Македонского. Об этих намерениях достаточно подробно рассказывают и современники (в частности, Эдуард Биньон, дипломат, назначенный Наполеоном французским комиссаром в Вильно, а также Павел Христианович Граббе, сотрудник русской военной разведки), и нынешние историки[323]. Только в таком случае объяснима идея движения к Москве: после заключения нового союза с Александром I французская армия тогда осталась