Александр I - Андрей Юрьевич Андреев
Когда Чарторыйский в ответном письме выразил осторожные сомнения относительно того, можно ли настроить поляков на поддержку России, Александр для разрешения этих сомнений (письмо от 31 января 1811 года) обещал восстановленной Польше либеральную конституцию и возвращение ей всех территорий, которые Россия получила по Второму и Третьему разделам; но при этом Царство Польское должно навсегда стать частью владений императора Всероссийского (в рамках личной унии). Александр заключал: «Я решил не начинать войны с Францией, пока я не буду уверен в содействии поляков», и просил князя Адама предоставить ему самые надежные доказательства того, что это содействие будет получено[315].
Увлеченность Александра I польским проектом в начале 1811 года доказывают и его беседы с видным польско-литовским магнатом, князем Михаилом Клеофасом Огинским (который также был композитором-любителем и написал всем известный полонез «Прощание с Родиной»). В этих беседах Огинский предложил восстановить Царство Польское под скипетром Александра I, образовав его сперва из тех губерний, которые вошли в состав Российской империи по разделам Польши, но имея целью, чтобы и остальные польские земли к нему присоединились усилиями самих поляков. Вступление русской армии на территорию герцогства Варшавского в таком случае означало бы для них начало освободительной войны. Огинский еще больше, чем Чарторыйский, в своем проекте делал акцент на том, что в нынешнем состоянии поляки ждут восстановления своей государственности именно от Наполеона как покровителя герцогства Варшавского, что именно этим французский император привлекает поляков в состав своей армии, но что у Александра I есть шанс своими умелыми действиями «оторвать» польское население от привязанности к Наполеону[316]. Надо сказать, что в Париже с Огинским много общался Лагарп и в собственном письме к ученику от 28 февраля 1811 года горячо поддержал эту идею, к тому же полагая, что Александру I новое государство послужит испытательным полигоном для реформ, которые еще пока рано сразу вводить в России. В какой-то момент Александр, кажется, почти что дал себя убедить, а Чарторыйскому написал: «В петербургском обществе все более распространяется и укрепляется идея, что я должен принять титул царя Польши, и […] это дает уверенность в том, что эта мера будет встречена всеобщим одобрением».
По поводу последнего царь, конечно, мог и ошибаться (вспомним, как аналогичный слух в 1817 году возмутил декабристское общество Союз спасения и стал причиной разговоров о цареубийстве). Но планы разыграть польскую карту прежде, чем Наполеон сам ею воспользуется, оставались вплоть до весны 1812 года. Еще в апреле Барклай докладывал царю, что русские войска готовы форсировать Неман и вступить на территорию герцогства Варшавского[317]. И лишь тактические опасения, связанные с пребыванием на фланге армии австрийцев, заключивших к тому моменту союзный договор с Наполеоном, удерживали от этого шага, а окончательно отказаться от наступательной кампании было решено уже после прибытия Александра I к армии в Вильно.
Вторым вариантом ведения войны с Наполеоном являлась оборонительная кампания. За ее планирование и подготовку также отвечал Барклай. Его план включал в себя возведение цепи крепостных сооружений на линии Западная Двина – Днепр, опираясь на которые могла бы обороняться русская армия (вспоминался успешный опыт Беннигсена в кампании 1807 года, когда единственное сражение удалось выиграть у Наполеона именно благодаря заранее возведенным укреплениям). Узловыми крепостями должны были стать Рига, Динабург, Дрисса, Бобруйск, Борисов и Киев. План начали реализовывать в жизнь в 1810 году, но очевидно, что из-за нехватки времени и сил качественную подготовку даже этих немногих крепостей к 1812 году провести не успели. Профессор Паррот, который в октябре 1810 года в Петербурге не преминул побеседовать с Барклаем, советовал потом Александру: «Оставьте Ваш проект строительства крепостей. Исполнить его сможете лишь наполовину, а армии Ваши в крепостях воевать не умеют». Вместо этого Паррот предлагал сделать упор на действия летучих кавалерийских отрядов, которые начнут «войну складов»: «Они противника будут гонять во все стороны и голодом морить»[318].
Легко заметить в этих высказываниях прообраз будущей партизанской войны. О ней как о важном средстве борьбы с Наполеоном в России писали накануне 1812 года многие корреспонденты Александра I, опираясь также еще и на положительный опыт такого же сопротивления французам в Испании и Тироле. Неоднократно в письмах 1811–1812 года на это указывал Лагарп, говоря, что русской армии необходимо пользоваться теми преимуществами, которые ей дает обширная территория империи, заставляя врага растягивать коммуникации и ослаблять ударную силу необходимостью оставлять посты и гарнизоны. А против них нужно действовать народными отрядами, используя ополчение, как в Тироле (швейцарец восхищался успехами родственных ему по духу горцев, которые смогли около года удерживать независимость своей земли без регулярной армии). Вообще, по мысли Лагарпа, созыв народного ополчения очень важен, поскольку проявит «силу народа» и единство всех его сословий в войне. Как покажет дальнейшее, Александр I внимательно прислушивался к советам своего учителя: так, в письме к Чарторыйскому от 1 апреля 1812 года он уже сам называет в качестве одной из возможных оборонительных тактик уход вглубь страны: «Русская армия имеет за собой бесконечное пространство для отступления с тем, чтобы не дать себя разбить. Для Наполеона же затруднения будут возрастать по мере его удаления от источников своих средств и сил»[319].
Итак, согласно предварительным планам, вырисовывается вполне понятная картина. Обе стороны собирались сражаться за очередной передел польских земель. Кампания намечалась в конце весны или летом, в хорошую погоду и (по опыту 1807 года) вряд ли должна была длиться больше одного месяца. Наполеон, как обычно, хотел решить ее судьбу в генеральном сражении, а планы русского штаба предусматривали, напротив, избегая большого сражения, или обороняться, имея тактическое преимущество, или действовать во фланг французской армии, пользуясь ее растянутыми коммуникациями. Именно исходя из этого, войска Александра I были разделены на три армии (под командованием М. Б. Барклая де Толли, князя П. И. Багратиона и А. П. Тормасова), распределенные вдоль всей границы с герцогством Варшавским: при необходимости они могли и перейти в наступление, но по более вероятному сценарию одна из армий должна была сдерживать основные силы Наполеона (какая из них – это определилось бы в зависимости от направления его главного удара), а другие ей помогать. Но ни о каком затягивании войны на полгода изначально речи, конечно же, не шло, поэтому те высказывания Александра I, которые, например, передает в своих мемуарах Коленкур («За нас будет воевать наша зима»), – это очевидное мифотворчество, то есть перенесение позднейших реалий на беседы до начала войны.
Но ведь что-то пошло не так? По каким-то причинам и русская, и французская стороны значительно отклонились от своих первоначальных планов?
О такой возможности свидетельствовал невиданный прежде масштаб приготовлений к войне. Он явно был несоразмерен короткой кампании. Наполеон возродил название La Grande Armée –
