Александр I - Андрей Юрьевич Андреев

действительно мог поверить столь абсурдно звучавшим обвинениям Сперанского в государственной измене? В источниках есть несколько указаний, подтверждающих этот факт. Так, вплоть до самого начала кампании 1812 года царь живо интересовался ходом расследования об «утечках» содержания перлюстрированных депеш из Министерства иностранных дел (в чем обвиняли Сперанского). О серьезном отношении Александра I к поиску возможной измены свидетельствует и его доверительное письмо от 24 мая 1812 года к шведскому наследному принцу Карлу Юхану (под этим именем Швецией с 1810 года управлял бывший наполеоновский маршал Ж.-Б. Бернадот). Тот удивился «милосердию» российского императора, ибо никто из привлеченных по делу Сперанского не понес публичного наказания, на что Александр I ответил: «У меня более подозрений, чем неоспоримых данных, но при нынешних обстоятельствах они были достаточны для меня, чтобы ни на мгновение не дать мне колебаться и удалить причастных к делу лиц», – и далее подчеркнул, что если бы доказательства поступили, то он «не пощадил бы виновных» (что вновь отсылает к прозвучавшему в разговоре с Парротом желанию Александра «расстрелять Сперанского»).

Стоит обратить внимание, на каком эмоциональном фоне в феврале – марте 1812 года происходила эта история. Император тогда только что получил самые точные сведения о военных приготовлениях Наполеона и обдумывал собственный отъезд на войну. Не будет преувеличением сказать, что предстоящая война страшила Александра I: Наполеон собрал против него невиданную ранее по численности армию, а тактические средства борьбы с нею так и не были определены до конца. При этом царь вновь, как и при Аустерлице, хотел предстать на поле боя – и если ему было суждено поражение, то желал бы найти там славную смерть. 16 марта Александр трогательно прощается со своим другом Парротом, который слышит от царя слова: «Если паду я в этой ужасной борьбе, изобразите меня потомкам таким, каким я был»[311].

В то же время в ходе сборов на войну возник вопрос, каким образом в отсутствие царя, которое могло продлиться несколько месяцев, как в кампанию 1807 года, будет организовано высшее управление во главе с новым Государственным советом. В разговоре с Парротом Александр I заметил, что хочет оставить в качестве председателя Государственного совета принца Георга Ольденбургского, то есть перед войной пойти навстречу оппозиционной партии, которую тот возглавлял вместе с супругой. Естественно, в таком случае принц воспротивился бы сохранению Сперанского на посту государственного секретаря, и если бы назначение принца Ольденбургского состоялось, то уже одно оно предрешило бы вопрос об отставке Сперанского. Поэтому частично эта отставка была подготовлена общей логикой придворной борьбы, где Александр I был вынужден лавировать между партиями.

Однако дальше на настроение императора повлияли все перечисленные письменные доносы на Сперанского, помноженные на происки Армфельта и Балашова. Мог ли Александр I тогда пренебречь доносами и сохранить государственного секретаря на своем посту, уезжая из Петербурга в армию? В другой обстановке, возможно, да. Но в тот момент император, возбужденный тревогами будущей войны, не смог ни избавиться от возникших у него подозрений, ни расследовать их. Свою роль сыграла известная и даже болезненная подозрительность Александра I: как писал ему все в том же письме от 17 марта 1812 года Паррот: «Даже ангел стал бы подозрительным на Вашем месте».

Поэтому следует признать, что решение Александра I не было сугубо рациональным: высылку Сперанского скорее можно трактовать как эмоциональный порыв царя, подготовленный умелыми интригами. Конечно, в тот момент Александр I меньше всего думал о судьбе либеральных реформ, исполнителем которых выступал Сперанский, и отнюдь не делал выбор (как иногда утверждается) в пользу консервативного курса – его прежде всего волновало столкновение с Наполеоном, которое должно было решить его собственную судьбу. Но в итоге, избавившись от одного из самых преданных и талантливых своих помощников, Александр I еще больше оставался в одиночестве перед лицом государственных проблем России, которые никуда не исчезли и требовали своего насущного решения.

Глава 12

В огне Москвы

В 1811 году наполеоновская империя в Европе достигла пика своего могущества. Сразу же после рождения у Наполеона сына тот получил титул Римского короля, который символизировал его будущее господство над всем западным христианским миром (раньше этим титулом наделялся будущий правитель Священной Римской империи – наследник, избранный на трон еще при жизни своего отца). В Париже на холме над берегом Сены был заложен грандиозный дворец Римского короля, центральный зал которого, огромный по своим размерам, должен был служить местом проведения регулярных съездов всех монархов Европы, признающих власть Наполеона. Незримо здесь шла речь и о соперничестве с восточным христианским миром, то есть с Россией, ибо французский император мечтал тем самым возвести у себя в Париже «Кремль, в сто крат краше, чем в Москве».

Но главным врагом «императора Запада» оставалась Англия. Меры по поддержанию континентальной блокады так и не приносили желаемого эффекта и не могли разрушить английскую экономику, а поэтому Наполеон убедил себя, что любые лазейки на европейском побережье, особенно порты Северного или Балтийского морей становятся «складом для английской контрабанды», проникающей на континент. Чтобы этого не случилось, французским комиссарам необходимо контролировать их напрямую, а для этого все северное побережье Европы должно было шаг за шагом стать частью Французской империи. В 1810 году Наполеон присоединил к Франции Голландское королевство (предварительно выразив неудовольствие своим братом Луи, который был там королем, и убрав его с престола). Одновременно была присоединена и северная часть бывших владений Ганновера: вместе с Гамбургом они составили французский департамент «Устье Эльбы». Часть побережья между границей Голландии и Эльбой принадлежала герцогству Ольденбург, и его также постигла участь превращения в один из «ганзейских департаментов» Франции. Наконец, на Балтике уже в начале 1812 года Наполеон занял шведскую Померанию, что окончательно рассорило его со своим бывшим маршалом Бернадотом, ставшим наследным шведским принцем Карлом Юханом.

Декрет Наполеона об аннексии Ольденбурга в январе 1811 года был просто опубликован в европейских газетах, как рядовое событие, хотя речь шла о династическом владении немецкого дома, с которым Александр I был связан непосредственным родством и один из принцев которого, Георг Ольденбургский, женился на любимой сестре императора, а затем был назначен тверским генерал-губернатором. По справедливости, такие действия Наполеона наносили личное оскорбление Александру I. Русский посол заявил официальный протест министру иностранных дел Франции, что вызвало недовольство Наполеона. 28 февраля 1811 года он направил Александру I письмо с упреками, насколько этот протест и другие меры (вроде только что принятого таможенного тарифа, затруднявшего доступ французских товаров в Россию) не соответствуют его роли «союзника и друга».

В пространном ответе Наполеону от 25 марта 1811 года российский император как будто эмоционально, но на самом деле продуманно и тонко подводил почву под неизбежность будущего конфликта, обвиняя в нем Францию. Александр I отмечал, что