Рождественская песнь. Кроличьи истории - Джо Сатфин
Не поверите, с каким проворством молодые люди взялись за дело! Выскочили на улицу, вытащили ставни, раз, два, три – навесили, четыре, пять, шесть – задвинули засовы, семь, восемь, девять – вбежали обратно, запыхавшись, как кони после скачки: хозяин и до двенадцати сосчитать не успел.
– Хилли-хо! – воскликнул старый Физзиуиг, с неожиданным проворством соскакивая с высокой конторки. – Освобождайте место, ребятки, да побольше! Хилли-хо, Дик! Ух-хух-хух, Эбенизер!
Освобождать место! Да они бы его освободили где угодно и сколько угодно, под пристальным взглядом старого Физзиуига. Произошло все мгновенно. Все, что движется, отодвинули, будто навеки изгоняя из общественной жизни, пол подмели и протерли, в лампах почистили фитили, в камин навалили угля; в помещении стало тепло, уютно и сухо, будто в бальной зале, а чего еще желать в зимнюю ночь?
Появился пес-скрипач с нотной тетрадкой, поднялся на конторку, превратив ее в сцену, и заиграл так, будто забурчали сразу пятьдесят желудков. Появилась миссис Физзиуиг, вся состоявшая из одной широкой улыбки. За ней – три мисс Физзиуиг, улыбчивые и прелестные. Следом шестеро молодых поклонников, которым девушки разбили сердца. Следом все юноши и девушки, работавшие у Физзиуига. Следом горничная со своим кузеном-пекарем. Следом кухарка с лучшим другом брата, молочником. Следом парнишка из конца улицы, который пытался спрятаться за девчушкой из соседнего дома. Все они явились один за другим, кто робея, кто нет, кто непринужденно, кто скованно, кто смущаясь, кто толкаясь; но явились все до единого. И все пошли в пляс, сразу двадцать пар, через всю комнату и обратно; а потом по кругу, по кругу, радостно сбиваясь в кучу, ведущая пара не там делала разворот, ее сменяла новая ведущая пара, и вот уже все стали ведущими, никто не остался на вторых ролях. Когда был достигнут такой результат, старый Физзиуиг хлопнул крыльями, дабы остановить танцующих, и воскликнул:
– Ну, довольно!
Скрипач опустил разгоряченную морду в кружку с яблочным сидром, специально для того ему поданную. Вынырнул вновь, решил, что передохнул довольно, и заиграл опять, как будто прежнего скрипача в изнеможении унесли домой на ставне, а он, уже новенький, решил во что бы то ни стало его обскакать.
Снова танцы, потом игра в фанты, опять танцы, а затем торт, а затем эгг-ног, а за ними огромный кусок холодной говядины, а за ним фруктовые пироги, и пунша всем вдоволь. Но главное случилось уже после угощения, когда скрипач (хитрый, скажу я вам, пес! Из тех, кто знает свое дело так, что ни я, ни вы ничего нового ему уже не скажем!) заиграл веселую песню про лиса на охоте. Тут старый Физзиуиг и сам пошел в пляс вместе с миссис Физзиуиг. Они стали ведущими, и нелегкая задача стояла перед двумя добродушными совами, ибо к ним присоединились еще двадцать три или двадцать четыре пары, да таких, с которыми малым не отделаешься, потому как они хотят плясать от души, а не переминаться с ноги на ногу.
Но будь их даже вдвое, а то и вчетверо больше, старый Физзиуиг все равно бы с ними управился, а миссис Физзиуиг и подавно. Она, надо сказать, была достойной супругой во всех отношениях. А уж если это не высшая похвала, так придумайте другую, и я ее повторю. Из круглых глаз Физзиуига буквально струился свет. Будто две луны освещали они всю танцевальную залу. И как ловко мистер и миссис Физзиуиг проделывали все танцевальные па – двигались вперед и назад, кланялись, приседали в реверансе, кружились и возвращались на место; Физзуиг щелкал каблуками, да так ловко, что лапы, казалось, подмигивали – и продолжал танец, даже не покачнувшись.
Когда часы пробили одиннадцать, бал завершился. Мистер и миссис Физзуиг встали по обе стороны от двери и обнимали каждого на прощание, желая счастливого Рождества. Когда удалились все, кроме двух учеников, обняли и их, и вот веселые голоса замерли вдалеке, а юноши отправились на боковую – ночевали они под прилавком на задах.
Все это время Скрудж вел себя как старый очумелый заяц. Сердце его и душа устремились в тот рождественский вечер к тому, кем он был раньше. Он все подтверждал, все помнил, всему радовался, его обуяло непостижимое волнение. Только теперь, когда он сам в юности и Дик отворотили от него довольные лица, он вспомнил про Призрака и осознал, что тот пристально в него вглядывается, и свет над его головой горит очень ярко.
– Какое же это пустяковое дело – заставить таких глупышек проникнуться к тебе благодарностью, – заметил Призрак.
– Пустяковое! – откликнулся Скрудж.
Призрак знаком пригласил его прислушаться к разговору двух учеников, которые пытались превзойти один другого, расхваливая Физзуига, – и когда Скрудж повиновался, сказал:
– А разве нет? Он потратил несколько фунтов ваших смертных денег, три или четыре. Это разве заслуживает такой уж особой похвалы?
– Не в этом дело, – возразил Скрудж, раздосадованный этим замечанием, – он, сам того не заметив, заговорил от лица себя бывшего, не нынешнего. – Не в этом дело, Призрак. В его власти сделать нас счастливыми или несчастными, превратить наше служение в радость или бремя, удовольствие или тяжкий труд. И власть эта заключена в его словах и взглядах, в мелочах, которые не сложишь вместе и не пересчитаешь. Ну и что? Счастья он нам даровал столько, будто потратил на него целое состояние.
Он умолк, почувствовав на себе взгляд призрака.
– Что такое? – удивился Призрак.
– Ничего особенного, – ответил Скрудж.
– И все же? – не унимался Призрак.
– Ничего, – ответил Скрудж. – Ничего. Просто мне бы очень хотелось сейчас перекинуться словом-другим со своим клерком! Всего-то.
Как раз когда он озвучил это желание, молодой Скрудж загасил лампы; и вот старый Скрудж с Призраком уже снова стояли снаружи плечом к плечу.
– Время мое на исходе, – заметил Призрак. – Поспешим!
Призыв этот был адресован не Скруджу, а кому-то незримому, но действие возымел незамедлительно. Скрудж вновь увидел самого себя. Он стал старше, зайцем в полном расцвете сил. Лицо еще не прорезали угрюмые морщины старости, но на нем успели проступить алчность и скупость. Взгляд сделался жадным, цепким, беспокойным, было ясно, что страсти пустили в нем свои корни, было понятно, куда падет в будущем тень этого растущего дерева.
Скрудж был не один, рядом с ним сидела прелестная молодая зайчиха в глубоком трауре, в глазах ее стояли слезы, поблескивая в свете, исходившем от Призрака Прошедшего Рождества.
– Это не
