Вианн - Джоанн Харрис
Он вздохнул.
– Смешно, правда? Впервые за много лет я принял решение. И отказался от него ради дурацкого мешка с котятами.
Он погладил Помпонетт, которая лениво потянулась и выпустила когти.
– И вот мы оба живы.
Он отвел глаза.
– Восемь жизней потрачены, осталась одна.
Я положила ладонь ему на руку и сказала:
– Все совершают ошибки. Каждый день – это чистый лист. Каждый день ты можешь изменить мир к лучшему.
Он кивнул.
– Да, я знаю. И все же…
– Шаг за шагом. Постепенно. Пойдем на кухню. Я приготовлю тебе шоколад. Это поможет нам обоим уснуть.
– Вечно ты со своим шоколадом, – проворчал он, но на этот раз с улыбкой. – А можно мне коньяк вместо него?
– Ни в коем случае, – отрезала я.
Он спустился со мной на кухню.
7
2 декабря 1993 года
Сегодня наш последний день в фургоне перед началом торжественных мероприятий. Ги подавлен, но усердно пакует шоколадные конфеты и завязывает разноцветные ленточки; Стефан трудится на улице – раскрашивает деревянные панели на заброшенных зданиях красными и желтыми завитушками в форме стручков какао и китайских фонариков. А мы с Махмедом отправились на вершину Холма, чтобы продавать горячий шоколад и пряные мадленки и раздавать приглашения.
Торжественное открытие в субботу!
С 10 утра до 7 вечера!
Попробуйте наши фирменные лакомства!
Приходите с семьей и друзьями!
В полдень я отправилась в La Bonne Mère, чтобы напомнить о субботе, но застала только Эмиля. Он пил кофе с коньяком и держал наполовину выкуренную Gitane. Кухня была закрыта, в зале никого не было. Луи как сквозь землю провалился.
– А где Луи?
Эмиль вяло пожал плечами.
– Вчера он оставил меня за главного. Сказал, что утром вернется. Но из больницы до сих пор нет новостей, и я не знаю, что делать.
– Из больницы?
Я вгляделась в дым его сигареты в поисках ответов, но ничего не увидела. Обычно его цвета – смесь злости и энергии хаоса; но сегодня они были непривычно тусклыми.
– Сердечный приступ вчера в обед. По крайней мере, я так думаю. Мне ничего не говорят. Это все из-за шока. Я уверен. Я нашел его на кухне…
– Эмиль, что случилось? О чем ты говоришь?
Он и сам, казалось, был в шоке.
– Он заявился вчера в обед. Сказал, что ему нужен Луи, ни больше, ни меньше. Сказал, что Луи его отец.
– Как он выглядел? Как его звали?
Мое сердце отчаянно колотилось, словно ставни на ветру. Ты пришел, Эдмон. Ты действительно пришел.
– Да какая, к черту, разница! Какой-то недоумок. Аферист. Люди вроде Луи притягивают таких. Они думают, тут есть чем поживиться.
Он отпил кофе.
– Наверное, где-то прослышал о нас. Решил попытать счастья. Узнал, что ребенок Марго родился…
Я увидела в его мыслях мерзкое слово, увидела смесь жалости и отвращения, и подумала о том, что сказала Хамсин. Ребенок есть ребенок и заслуживает любви. Остальное неважно.
– Ты знал, что ее ребенок жив? – спросила я.
Он скривился, и я поняла, что в его чашке намного больше коньяка, чем кофе.
– Луи сказал, у него что-то генетическое. Парень не жилец. Да и кто стал бы за ним ухаживать? Зная, что он сделал с Марго? Зная, что это стоило ей жизни?
Я подумала о детском альбоме и о том, что Марго в нем написала. Он боится: он не знает, как мы справимся с больным ребенком. Но Эдмон уже само совершенство. Уже чудо. Как бы я хотела, чтобы Луи думал так же! Как бы я хотела, чтобы он позволил себе любить нашего ребенка, не страшась его потерять.
– Эмиль, я хочу кое-что тебе показать, – сказала я.
Детский альбом по-прежнему лежал в сундуке в гостевой комнате вместе с постельным бельем. Я сходила за ним наверх и молча протянула его Эмилю. Я ждала, пока он листал альбом страница за страницей. Я услышала, как снаружи завелся фургон, и поняла, что Махмед уезжает.
– Где ты это взяла? – наконец спросил Эмиль.
– Хамсин дала.
– Ну конечно.
Он задержался на последней странице: отпечаток детской ножки, надпись.
– Так вот откуда эта идея.
Я молча кивнула.
Иногда я отвожу глаза. Я и так чувствовала его смятение. Лезть в его воспоминания было бы бесчестно. Вместо этого я взяла его чашку из-под кофе.
– Я приготовлю тебе кое-что получше.
Эмиль ничего не сказал, когда я сняла медную кастрюльку со стены. Вряд ли кто-то прикасался к ней с тех пор, как я ушла. Цельное молоко, тертый шоколад, щепотка шоколатля Ги. Аромат был теплым и уютным, как детство, которого я была лишена. Бедный Эмиль, внезапно подумала я, столько лет он провел на обочине жизни, о которой мечтал. Бедный Эмиль, кипящий от злости, которая не находит выхода. Я поставила перед ним чашку. Я добавила побольше сахара, чтобы помочь ему справиться с потрясением. Он молча выпил шоколад, не отводя глаз от альбома. Затем произнес непривычно мягким тоном:
– Знаешь, она хотела усыновить ребенка. Но Луи был против. Он считал, что не сможет полюбить ребенка, который ему не родной.
Я ничего не сказала, но позволила вкрадчивому пару шоколада подняться в дымный воздух, выманивая секреты.
– Он всегда винил ту иностранку за то, что она поощряла Марго пытаться снова и снова. Но на самом деле она делала это ради него. Марго любила бы любого ребенка. Откуда бы он ни взялся. Каким бы он ни был.
Он потянулся к альбому, провел по словам кончиками пальцев.
– Эдмон Лоик Бьен-Эме Мартен. Мальчишка сказал, что его зовут Лоик. Как ты думаешь, это и вправду он?
– Думаю, да.
– Он ушел. Я велел ему больше не приходить.
– Ничего, – сказала я. – Я найду его.
8
2 декабря 1993 года
Больница Святой Маргариты находится в девятом округе. Луи лежал в отдельной палате, но гостей к нему не пускали.
– Вы его родственница? – спросила медсестра.
Я кивнула.
– Дочь.
– Тогда приходите утром. И уговорите своего брата уйти. Он давным-давно здесь сидит.
Я посмотрела ей за спину и увидела в коридоре юношу, своего ровесника. Темноволосый, круглолицый, удивительно юный для двадцати лет. Теплые карие
