Она пробуждается - Джек Кетчам
Ее пальцы были сильными, как тиски, она подтащила его к краю обрыва и нагнула. Он всхлипнул один раз. Затем она толкнула его на камни внизу.
Костас упал, но не умер.
Он лежал на спине со сломанным позвоночником и раскроенным черепом и налитыми кровью глазами наблюдал, как она спрыгнула с высоты в двадцать футов и легко, словно пушинка, приземлилась в нескольких дюймах от его бедер, затем потянулась к нему своими длинными острыми ногтями, на которые он прежде не обратил внимания, а теперь они сверкали перед ним в лунном свете. Костас увидел, как она разрывает его кожу и ломает ему грудную клетку, как раздвигаются ее локти, будто у охотника, устанавливающего капкан.
Больше он ничего не видел.
И не чувствовал боли.
«Возможно, – подумал он, – это все семизвездочная метакса».
Билли
Их обратная дорога проходила мимо бара «Закат», за которым вдалеке виднелись ветряные мельницы. По-прежнему высокие, волны дробятся о скалы внизу. Они задержались, наблюдая, как одна волна разбивается о бетонную платформу, где днем работал на своих козлах плотник. Дождались, когда вода схлынет, и прошлепали по платформе, поднимаясь вверх, к ресторану «Каприз». Затем свернули к бару «Спирос» и пошли по узкой песчаной полоске пляжа, который почти полностью ушел под воду. Луна скрылась за облаками. Стало совсем темно.
Билли с трудом могла разглядеть маленькую лодку в сухом доке. Вскоре луна выглянула из-за облаков.
И тогда Билли увидела глаза. Они смотрели на них из-под лодки.
Глядели из-за сложенных друг на друга столиков и стульев в темном ресторане под открытым небом впереди.
Кошки.
Десятки кошек.
Билли остановилась. Схватила Доджсона за руку.
Почувствовала его удивление, на смену которому пришло понимание.
Глаза наблюдали. Пристально, неподвижно. Она видела их сжавшиеся в комок тела.
И представила себе, что могут сделать одновременно десяток кошек, ведь она знала, на что способна всего одна, и теперь заново очень живо пережила тот момент.
Десять фунтов, вооруженных когтями и зубами, быстрых, сильных, набросились на нее тогда, словно безумное потустороннее оружие…
– Доджсон.
– Билли, она не может управлять животными.
Но так ли это?
«Нужно пойти обратно», – подумала она.
Билли развернулась. Но теперь они находились сзади. Молча сидели и ждали в темноте у бара «Закат».
Она вздрогнула, дрожь пробежала по всему телу и все никак не унималась, только морской бриз не имел к этому никакого отношения.
– Пошли, – сказал Доджсон. – Двигайся медленно.
Билли замерла в нерешительности. Он осторожно потянул ее вперед.
Глаза следили за ними, отражая свет, словно призма.
Они прошли мимо лодок. Глаза все следили.
Никакого движения.
Кровь прилила к лицу, пульсировала в висках.
Они шли мимо столиков и стульев, тишина в опустевшем ресторане напоминала занесенную в воздухе лапу хищника, которая ждала первых проявлений паники. Они ощущали их дикое неистовство. Кошки находились всего в нескольких дюймах. Кошек так никто и не смог приручить.
Они шли в тишине, где слышалось только их слабое дыхание.
Мимо кошек.
Не оглядываясь.
И не видели, как на освещенную полной луной дорогу за их спиной высыпали кошки и продолжили следить за ними с сосредоточенностью, с которой эти звери обычно наблюдают за более мелкими животными. За своей добычей.
Доджсон
«Позаботьтесь друг о друге», – сказал Чейз, и это тоже стало в своем роде проявлением заботы.
В первый раз они занимались любовью достаточно долго, но теперь он снова был готов. Его кожа еще не высохла от пота после предыдущей близости, когда их тела прижимались друг к другу в теплой миконосской ночи. Во всем этом ощущались и поддержка, и защита, и пронзительное чувство полноты жизни. Доджсону казалось, что это может продолжаться всю ночь – их последнюю ночь на острове, – пока они окончательно не изнурят друг друга и, возможно, ненадолго уснут.
Затем Лейла все испортила.
Доджсон находился внутри Билли, медленно погружался в ее теплую глубину, наблюдал, как на ее лице, которое он уже успел полюбить, отражается прекрасная агония наслаждения: маленькая паутинка линий в уголках ее глаз становится глубже, когда она напрягает мускулы рта, а губы слегка блестят, видел, как дрожит ее грудь, как натягиваются мускулы на ее плечах, и она вся тянется к нему.
Внезапно прямо под ним Билли изменилась.
Ее глаза распахнулись.
Они были голубыми. Бледно-голубыми.
Черты открытого лица заострились.
Волосы на подушке стали длиннее и темнее.
Ужас сковал Доджсона. Широкий рот улыбался губами Лейлы. Он задрожал.
Бездушные глаза уставились на него.
Безумие.
Он закрыл глаза и попытался почувствовать ее, и он ощутил, что перед ним Билли, не Лейла. Но когда открыл их, ему снова ухмылялось лицо Лейлы, словно снимок, наложенный поверх другого. Он увидел под собой узкие бедра, бледные широкие соски, маленькую грудь, шрамы на животе, которые она оставила себе сама.
– В чем дело?
Это был голос Билли, но в то же время и Лейлы. Первый – встревоженный, второй – глумливый, пропитанный ядом.
В чем дело, придурок?
Он почувствовал, как съеживается внутри нее.
Доджсону хотелось ударить, уничтожить ее, выплеснуть весь свой гнев за то, что она смогла так поступить. И в то же время он ее боялся.
Он отстранился. Сел, дрожа всем телом и пытаясь взять себя в руки.
Ведь он едва не набросился на нее, не начал бить, пытаясь прикончить, как змею.
– В чем дело?
Теперь это говорила Билли, одна только Билли.
– Лейла. – Он почувствовал головокружение, как будто сейчас упадет. – Ты стала Лейлой.
– Я?
– Да.
Зеленые глаза. Слава богу, ее глаза снова были зелеными. И расширенными от сомнения.
– Я же не сошла с ума.
– Нет.
Он видел, что она пытается ему поверить, понять.
– Просто я… ничего не почувствовала.
А потом он увидел, как она начинает понимать, что Лейла с ними сотворила.
– Нет! Она не может этого сделать! Не здесь! Только не здесь!
– Она сделала это, Билли.
– Нет!
От этого вопля, полного боли и отчаяния, по его спине пробежал холодок. Неожиданно Билли разрыдалась.
– Это нечестно!
– Я знаю.
Доджсон обнял Билли.
– Мы ничего не сделали…
– Знаю. Знаю.
Он продолжал обнимать и укачивать ее, и рыдания стали понемногу стихать.
– Так давно, – сказала она. – Теперь кажется, что это было так давно. Мы ничего ей не сделали. Но тем первым вечером в Матале… я знала. Я что-то знала… уже тогда.
– Возможно, и я тоже. Но не это.
– Нет, ни в коем случае. Не это.
Она снова заплакала, и он обнимал ее, пока она всхлипывала, и ее теплые
