Вианн - Джоанн Харрис

Я поблагодарила его.

– Да, думаю, что смогу.

2

9 октября 1993 года

Я встала в шесть утра, чтобы принять заказ из пекарни. Время завтрака – с восьми до девяти. Фрукты, горка пышных круассанов и горка сваренных вкрутую яиц, к ним tartines и кофе. Я подала завтрак завсегдатаям, параллельно обжаривая чеснок и лук, затем бланшировала фасоль из Лораге, приготовила бульон из куриных костей, оставшихся со вчерашнего обеда, добавила в него свежую петрушку, лавровый лист и тимьян, положила фасоль в бульон и занялась приготовлением горячего шоколада.

Сегодня пришло много народу. Не так много, как в сезон, но все равно больше обычной полудюжины. Я заметила Эмиля (еще бы), месье Жоржа, Элен из цветочной лавки, ее подругу Маринетт, Амаду, Родольфа, Тонтона и трех незнакомых молодых мужчин в арабской одежде. Я почуяла, что Эмилю это не по душе. Эмиль не любит иностранцев. Я обслужила незнакомцев, которые вели себя вежливо и робко, разговаривая только друг с другом, вернулась к своему кассуле и обнаружила, что фасоль почти выкипела. Я подумала, что мне не следует отвлекаться. Надо сосредоточиться на рецепте. Я успела спасти фасоль в последний момент и ненадолго вернулась в зал, чтобы попытаться разрядить атмосферу. Эмиль громко и с непривычным удовольствием беседовал с Луи.

– Когда-то весь Панье был французским. А теперь здесь сплошь китайские забегаловки, турецкие пекарни и арабские базары. Через десять лет во всем Старом квартале не сыщешь настоящего французского бистро.

Луи покосился на мужчин, сидевших в углу.

– Я-то буду, – сказал он. – Куда, по-твоему, я денусь?

– Через десять лет? Кто знает. Когда тебе стукнет семьдесят, ты будешь в доме престарелых – если повезет, – а на месте La Bonne Mère откроют индийский ресторан или модную пиццерию…

Цвета Луи вспыхнули, и Эмиль слегка осклабился между затяжками.

– Хочешь об этом поговорить? – спросил Луи. – Хочешь сегодня об этом поговорить?

– Ничего я не хочу. Это не я открываю двери любому перекати-полю.

Он снова усмехнулся, и я заметила, что оба пьют коньяк, хотя едва пробило девять. Между ними клубился сигаретный дым, пропитанный враждебностью. Но чувствовалось в нем и веселье; то агрессивное веселье, которое некоторые мужчины считают выражением симпатии.

Я поспешила обратно на кухню и принесла кофейник с шоколадом. Из носика поднимался ароматный пар с оттенками ванили и кардамона. Я нарисовала на кофейнике знак – Gebo, «дар», руну довольства и примирения.

– Кому какао? За счет заведения.

– Мне чашечку, – немедленно произнес Эмиль.

– Мне чашечку, – передразнил Луи. – Кхм. Я то и дело кормлю тебя бесплатно, а где благодарность?

Эмиль рассмеялся, Луи присоединился к нему, и напряжение между ними отчасти рассеялось. Посетители наконец начали расходиться, хотя, подавая завтрак, добавляя овощи в бульон, обжаривая мясо в чугунной сковороде и приглядывая за клиентами, я уже заметно устала. В зале пахло сигаретным дымом, и я с трудом его выносила в сочетании с запахами чеснока, гусиного жира, лука, кофе и шоколада. Из-за здоровенной сковородки, на которой подрумянивалась утятина, на кухне стоял полуденный жар. Эмиль курил очередную Gitane, запах просочился вглубь зала и дотянулся до кухни. Внезапно накатила тошнота, словно прибойная волна, сильная и неожиданная. Я поставила сковороду и оперлась о большую сосновую столешницу, чтобы прийти в себя.

Кыш, кыш, пошли прочь. Мамино заклинание, которое помогает отогнать дурные мысли и неприятные ощущения. Сейчас не время для утренней тошноты. И повторения истории с буйабесом я тоже не могу допустить. Я выпила стакан воды, и мне немного полегчало.

Из зала донесся голос Луи:

– Вианн! Принеси еще кофе, пожалуйста!

– Может, шоколада?

– Я сказал «кофе». Я что, похож на ребенка?

– Вот, держи.

– И коньяк.

Я налила коньяк. Мне было не по себе. Раньше Луи не позволял себе коньяк на завтрак. Но двадцать лет – это много для горя. Много для чувства вины.

Почему ты опять из-за него переживаешь? Голос Ги трудно игнорировать, как и голос матери. Но Ги, как и мать, не понимает, что мне нужно приносить людям счастье. Пока что это единственная прихоть беременной – потребность видеть, как светлеют их лица, как радость возвращается в сердца. И я знаю, что умею это делать: я могу призвать перемены.

Вернувшись на кухню, я отыскала cassole – большую глиняную емкость, в которой Марго всегда готовила это блюдо. В ее рецепте строго сказано, что никакая другая посуда не подходит. Это очень старая cassole, возможно, доставшаяся ей от матери и бабушки, и почерневшая глина до сих пор хранит отпечаток большого пальца гончара на ободке. Выложи дно свиной шкуркой, затем добавь фасоль, утку и свиную лопатку в три слоя. Залей куриным бульоном, только чтобы покрыть. Запекай три часа. Постоянно проверяй cassole. Поверхность кассуле потемнеет и запечется коркой; когда это произойдет, вдави корку в смесь, добавляя бульон по мере необходимости. По традиции это нужно сделать семь раз за время приготовления.

Понимаете, во всем есть ритуал. Даже в этой скромной алхимии, превращении базовых ингредиентов в нечто, что поможет найти дорогу домой. Семь раз, чтобы герои сказки жили долго и счастливо. Чудовища побеждены, потерянные дети найдены, ночные кошмары изгнаны светом дня. Кулинария предсказуема; она следует правилам; не сворачивает с пути. Ей не приходится собирать свои вещи и бежать под покровом темноты. У нее на все есть причина. У всего есть свое место. В кулинарии есть смысл. Она надежна и безопасна. Она никому не причиняет вреда.

Я прижимаю большой палец к отпечатку на ободке старой cassole. Представь себя этим человеком, – думаю я. – Представь, как оставляешь постоянный след. Представь, что у тебя есть собственное место – собственная кухня с твоими собственными кастрюлями и сковородками. А когда к тебе заглянет Черный Человек, представь, как подаешь ему шоколад.

Посетители бистро в основном разошлись. Кое-кто, наверное, остался – возможно, Эмиль, – но большинство вернется к обеду. Я начала мыть посуду после завтрака, внимательно поглядывая на cassole. Вдави корку в смесь семь раз. Раз: розовый кролик, оставленный на скамейке на железнодорожной платформе в Сиракузах. Два: ветер воет под стрехой, моя мать разговаривает во сне. Три: лицо Черного Человека, который преследовал нас по всему миру. Четыре: друзья, которых мы покинули, когда нас унесло ветром, словно семена одуванчика. Пять: запах сырых простыней, потертых ковров в дешевых гостиницах. Шесть: фейерверк над рекой Гудзон. И семь…

Для семи нужно что-то большее. Что-то похожее на отпечаток большого пальца на ручке кастрюли; что-то, что сделает это блюдо моим. Банка с шоколатлем спрятана