Прекрасные украденные куклы. Книга 2 - Кристи Уэбстер

В последующие годы всё внутри меня перемешалось. Чувства, мысли — всё носилось, как в шторм, швыряя из стороны в сторону.

Она — моя сестра. Но когда она настаивает, чтобы я ложился с ней, когда она прижимается в темноте, моё тело откликается вопреки разуму. Она знает, какое наказание ждёт, если мать застанет. Я тоже знаю. Но всё равно прокрадываюсь в её комнату.

От Бетани пахнет ванилью. Той самой дешёвой, приторной эссенцией, которую мать использует для своих кукол. Я бы никогда ни одной из них не признался, что ненавижу этот запах. Он давит, он сладок до тошноты. Но когда он окружает меня в темноте, исходя от её кожи… он даёт призрачное, обманчивое чувство безопасности. И я ненавижу его за это ещё сильнее.

— Мне нравятся розы, — её голос в темноте камеры звучит тихо, но ясно, как порез бумагой.

Сердце в груди спотыкается, замирает, потом начинает колотиться с новой силой. Мысли, увязшие в липкой трясине прошлого, с трудом вырываются в настоящее. Я так ушёл в рассказ, что на миг мне показалось: я снова там, в той комнате, а она рядом, тёплая и пахнущая ванилью.

— Почему… розы?

— Они пахнут, как моя мать. — В её голосе нет тоски. Только холодная, отточенная сталь презрения. — Ну, знаешь, той, что ты убил и подвесил, как марионетку? Ты украл у меня всё, Бенджамин.

Воздух в лёгких застывает. «Я был наблюдателем, а не участником, Грязная Куколка, — слова выходят тихо, почти шёпотом. — В твоей сестре… много своей ярости».

— Из-за тебя. — Её шипение, полное ненависти, разрезает темноту. И я вижу, как в её голове щёлкает. Слёзы, блестящие в её глазах, — не от боли, а от осознания. Это её сестра. Её собственная кровь. Не я.

— Или из-за того, что ты её бросила, — парирую я, поднимаясь с кровати. Пора уходить. Пора заканчивать этот разговор. — А теперь спи.

— Я ненавижу то, что ты со мной сделал.

— Знаю. Но ты привыкнешь. Снова быть моей. Я не потеряю тебя. Больше никогда.

Дверь захлопывается с громким, окончательным щелчком. Звук отдаётся в тишине коридора. Я оборачиваюсь.

И вижу его.

Глупая Кукла. Он сидит в своей клетке и смотрит. Смотрит на меня тем взглядом — смесью страха и омерзительной, наглой дерзости.

— Ты её не «терял». Она, блядь, убегала от тебя так далеко, как только могла, сумасшедший ублюдок! — его голос, хриплый от боли и злости, вырывается наружу. — Она никогда тебя не полюбит! Ты держал её четыре года, и она всё равно ненавидела тебя! Сбежала! Это больно, да? — он добавляет с гадкой усмешкой.

— Ты ничего не знаешь, — мой рык низок и опасен. Этот рот. Этот его чёртов рот должен быть навсегда зашит.

— О, я знаю. Ты облажался. Она и меня бросила, — язвит он, и в его словах слышится странное, извращённое торжество. — Ты выбрал не того парня.

Я замираю. Воздух в лёгких выдыхается разом. «О чём ты… говоришь?»

Я делаю шаг к его клетке. Потом ещё. Вторгаюсь в его пространство, пока он не закидывает голову и не начинает смеяться. Смех невесёлый, истеричный, полный безумия и злорадства.

— Она трахается со своим напарником. Вот с кем она сейчас. Она меня бросила ради него.

Ложь. Это должна быть ложь.

— Ты лжёшь.

Его смех становится громче, визгливее. И тут доносится её голос. Тихий, надломленный стон из-за двери.

— Бо… нет. Пожалуйста, не надо…

По моей спине пробегает ледяная, ползучая дрожь. Не от её мольбы. От подтверждения в её голосе.

— Думаешь, это смешно? — мой вопрос повисает в воздухе. Он только ухмыляется в ответ.

Придурок. Ничтожный, жалкий придурок.

Я разворачиваюсь, подхожу к стойке. Моя рука сама находит скальпель. Холодная, знакомая тяжесть в пальцах. Я возвращаюсь к его клетке. Он видит лезвие, и его смех обрывается. Начинает дёргаться, пытаясь отодвинуться, но привязи держат.

Я открываю дверь, вхожу. Хватаю его за волосы, резко запрокидываю голову. Он щурится, дыхание становится частым, прерывистым. Из ноздрей пузырятся сопли.

Гребаное животное.

Я прижимаю лезвие к его щеке. Чувствую, как кожа поддаётся. Веду вниз, к углу рта, потом вверх по другой щеке. Неглубоко. Но достаточно.

Он вскрикивает — коротко, хрипло, и дёргается всем телом.

И тут — движение. Моя Кукла. Её рука просовывается сквозь прутья её камеры, тянется к нему. Беспомощно. Жалостливо.

Из разреза сочится тёмная, алая нить.

— Что, теперь смешно? — бормочу я, глядя на кровь.

Но ярость уже не на него. Она кипит во мне, направленная на неё. На её слёзы. На её жалкое рыдание, которое доносится до меня сейчас.

— Я ненавижу тебя! — её крик разрывает тишину. — Ненавижу! Я убью тебя! Я не стану кланяться тебе, Бенни! Я больше не твоя куколка! Никогда!

Воздух вырывается из моих лёгких. Сердце сжимается в ледяной тисках. Она бросается к решётке, и раздаётся глухой удар. Её голова о прутья.

Тонкая струйка крови стекает по её виску.

— Я сломаю себя! — её голос полон отчаянной, саморазрушительной ярости. — Сломаю!

Что-то щёлкает внутри. Ледяная, рациональная ярость сменяется чем-то тёмным и безудержным. Я хватаю скальпель крепче, подношу лезвие к горлу Бо. Прижимаю. Чувствую, как под ним бьётся жила.

— ПРЕКРАТИ! — мой рёв сотрясает стены. — СИЮ СЕКУНДУ ПРЕКРАТИ, ИЛИ Я ПЕРЕРЕЖУ ЕМУ ГОРЛО!

Она отшатывается от решётки. Её глаза широко раскрыты, смотрят на лезвие у его шеи. Она качает головой, бешено, отрицательно.

Хорошенькая куколка. Испуганная куколка.

Я бросаю взгляд на её рану. Порез. Неглубокий. Заживёт.

— Если ты ещё раз поранишь себя, я убью его. Поняла?

Тишина. Она молчит, смотрит на меня, дыша ртом.

— ТЫ МЕНЯ ПОНЯЛА?! — я не кричу. Я реву.

И, не дожидаясь ответа, поворачиваю лезвие. Не к горлу. К уху. Один резкий, точный взмах. Хрящ сопротивляется на миг, потом поддаётся.

Ухо легко отделяется от головы.

Крик Бо на этот раз иной. Глухой, идущий из самой глубины, из того места, где уже нет надежды.

Я швыряю тёплый, окровавленный лоскут плоти в её камеру. Он падает с мягким шлёпком на бетон.

Её новый крик — это чистая, нефильтрованная агония.

— Прости! Прости! Пожалуйста, не причиняй ему больше вреда! Пожалуйста!

Всё внутри меня холодное и пустое. Мне нелегко было раскрываться. Делиться прошлым. Я открыл ей свои раны, надеясь… что она увидит. Поймёт. Что сковало меня, что сделало таким. Может, тогда она примет свои цепи. Останется.

Но теперь