Чёрт на ёлке и другие истории - Дарья Алексеевна Иорданская
Он появился на пороге церковки и замер, сложив руки на тощем животе.
– Отец Апанасий, – шепнул Лихо. – Изрядный шельмец. Доложил о нем отцу Ионе, но даже и не знаю, вышел ли из этого толк.
Олимпиада, сощурившись, оглядела стоящего вдалеке попа, подивившись той неприятной дрожи, что вызывал один его вид. Дурной был человек. И по-человечески дурной, и уж тем более, если рассматривать его с сугубо христианской точки зрения. И как священнослужитель – дурной в особенности.
– Давайте поприсмотримся к могилам, Олимпиада Потаповна. А ну как где-то здесь лежит заложной покойник[37]? Я налево, вы – направо.
Подобрав юбку, Олимпиада пошла по дорожке между рядами могил, внимательно их осматривая. Существовало несколько способов, явных и скрытых, позволяющих вычислить на кладбище «нехорошую» могилу, а самым главным была вспухшая земля. Не принимала она, матушка, дурных мертвецов, не желающих покоиться с миром и не решающихся при этом примкнуть к сонмищу Соседей. Тех, кто пытался прятаться, выталкивала она, заставляя проявить себя.
Погост был неухоженный, однако «нехороших» могил на нем видно не было. Везде – аккуратные, давно осевшие и едва заметные могильные холмики. Везде стоят кресты и иные надгробия, пусть и выглядят не самым презентабельным образом. Но за то не покойникам пенять надо, а живым.
– Ничего? – спросил Лихо, когда они встретились возле второй калитки, выводящей к церкви. Олимпиада покачала головой. – И у меня ничего. Ночью сюда наведаюсь, с местными побалакаю.
– А я…
– А вы, – строго ответил ей Лихо, – ночью спать будете, Олимпиада Потаповна. А ну как еще увидите сны вещие?
* * *
Дни стояли погожие, но к ночи небо начали затягивать тучи, и вскоре после заката по листве в саду ударили первые капли. Лихо этому ничуть не удивился, природа никогда его начинания не поддерживала, и порой даже казалось, все в этом мире сопротивлялось даже самым скромным его желаниям. Впрочем, его это и не тревожило никогда. Дождь был теплый, летний и едва ли мог помешать ночной прогулке.
На кладбище Лихо отправился один, наказав Олимпиаде строго дом не покидать и в неприятности не ввязываться. Городовых с собой также брать не стал, в разговоре с мертвецами от них никакого не было толка.
За три без малого сотни лет люди свыклись с Соседством. Лешие, домовые, мавки и черти стали чем-то привычным, в самом деле добрыми соседями. Колдунов приглашали на свадьбы, к ведьмам обращались за помощью даже чаще, чем к врачам – и это в весьма просвещенном Петербурге! В больших домах доходных всегда старались выделить квартирку для Дидушки, чтобы дом стоял крепче и жилось в нем лучше. Но вот мертвецы… мертвецов все это не касалось. Покойники, не желавшие отправляться, куда им следует, людей нервировали, порою даже пугали. Да и то верно – не от хорошей жизни люди на этом свете задерживались. Заложными становились либо невинно убиенные, чью смерть нужно было расследовать, либо же сами – отъявленные злодеи. Ежели душа мается, то, значит, лежит что-то дурное на душе.
Впрочем, люди о том не догадывались, а Соседям не было дела, однако мертвецов, покидающих свои могилы, было куда больше, чем можно было себе вообразить. Иные, конечно, отправились прямиком куда им следует и сейчас уже обретались кто в раю, кто в чистилище, а кто в какой нирване, да и в ады всех форм и видов людей отправилось немало, но немало было и покойников, засидевшихся на этом свете без какой-либо на то серьезной причины. По ночам они покидали свои могилы, ведя в целом причудливо-нормальный образ посмертия.
Колокольный звон Лихо услышал издалека, а добравшись до слободского погоста, без особого удивления увидел череду фигур в саванах и погребальных рубахах, тянущуюся к распахнутым дверям церкви. Некоторые шли с местного кладбища, иные же явно проделали путь более длинный и прибыли из города, а то и из окрестных деревень.
– Любезный! – окликнул Лихо одного из мертвецов.
Мужчина – крепкий бородатый мужик, скончавшийся, по всему видать, очень давно, обернулся и кивнул степенно, с уважением, признав в Лихо члена Синода.
– Чего изволите, батюшка?
– Всяк дышащий хвалит Господа.
– И я хвалю, – кивнул мужик.
– Нестор Нимович Лихо, – представился Лихо, коротко кивнув, и указал на церковь. – Часто ли сюда ходите, батюшка?
– Дак на все службы. Как звон колокольный заслышу, так поднимаюсь и иду. Службы тут хорошие. Силен, силен отец Анастас, царствие ему Небесное! Как заговорит – заслушаешься!
– Слышали вы об убийстве тут, в слободе? – поинтересовался Лихо.
Дела живых, однако, мужика не интересовали, как и всех других, с кем Лихо заговорил. Мертвые вели свой счет дням и ночам, у них были свои заботы. Если мир живых и волновал их, то касалось это только оставленных родных, близких и далеких потомков. До глупеньких девиц, так неудачно собравшихся на посиделки, дела им не было никакого.
Расспросил Лихо и о востроносых туфлях, но ответ получил достаточно однозначный: басурманей на местных кладбищах отродясь не хоронили!
Поток покойничков, казавшийся бесконечным, наконец иссяк, и церковные двери с торжественной медлительностью закрылись совершенно беззвучно. Остался один только колокольный звон, протяжный и немного жуткий.
Лихо не спеша взобрался на колокольню.
Нижний ярус был пуст. Колокола малого размера раскачивались сами собой, издавая печальный торжественный звон, а звонаря нигде не было видно. Лихо, кивнув собственным мыслям, ведомый догадкою, поднялся еще выше, туда, где висел самый большой колокол, чей густой гул разносился сейчас над слободой. Он раскачивался ритмично и важно, приводимый в движение толстой веревкой, с которой играючи справлялся худенький мужичок, завернутый в плотный белый саван. Росту он был невеликого, и до того тонкий, что казалось, вот-вот его подхватит и намотает на ворот, к которому подвешен колокол, словно лоскут марли. Однако Лихо не сомневался, что впечатление это обманчиво.
Колокольный Ман[38], как бы он ни выглядел, обладает недюжинной силой.
– Всяк дышащий хвалит Господа, – вежливо поприветствовал Лихо.
Ман обернулся, перекинув с плеча
